Татьяна ответила, что забыла.
– Но я знаю, что только что убили чешского министра иностранных дел Яна Масарика, он как бы «упал» из окна своего кабинета при коммунистическом перевороте в Праге. – Она вздохнула.
– Теперь моя грустная жена еще и комментатор службы новостей и чехофилка. С чего вдруг интерес к Масарику?
Татьяна уныло ответила:
– Давно, в тридцать восьмом, Ян Масарик был единственным, кто стоял за свою страну, когда Чехословакию чуть не поднесли Гитлеру на тарелочке. Советы его ненавидели, а Гитлером все восхищались. Потом Гитлер захватил его страну. А теперь Советы отняли у него жизнь. – Она посмотрела в сторону. – И мир сходит с ума.
– А я и не знал. У нас даже радио в доме нет. Ты нашла радио, как я просил? Я не могу постоянно бегать в «номад».
Об этом Татьяна тоже забыла.
– Ты принесла журнал «Тайм»?
– Завтра, милый. Сегодня я нашла для тебя несколько хороших американских книг о девятнадцатом веке. «Крылья голубки» Генри Джеймса, рассказы Эдгара По и собрание Марка Твена. Если тебе хочется чего-то более современного, вот тебе «Вечный человек» Честертона, издан в двадцать третьем году.
Изоляция на их последнем рубеже была полной. Это называлось
Ну, возможно, не по горизонтали, потому что у них была своя комната и ящик искристого вина.
Они дрейфовали сквозь зиму, как речные крысы в потерянном мире вниз по течению от залива Суисун.
Как-то мартовским утром сорок восьмого года Шпекель, приветствуя их гулом рожка, сказал:
– Похоже, я ошибался насчет вас и вашей жены, капитан. Я удивлен. Не многие женщины способны изо дня в день вести вот такую жизнь.
– Ну, вам виднее, – ответил Александр, не выпуская изо рта сигарету и продолжая удить. – И вы не знаете мою жену.
И Татьяна, слышавшая через окно этот обмен репликами, подумала, что и Александр, возможно, тоже не знает свою жену.
Мальчик был удивительным. Он был так темноволос, темноглаз, рос таким стройным. Он справлялся с лодками; теперь он был бесстрашен. На Бетель-Айленде они учили его читать на английском и на русском, играть в шахматы, в карты, печь хлеб. Они купили биты, перчатки и мячи и холодные дни проводили на улице. Все трое отправлялись на ближайшее поле и, одетые в зимние куртки – потому что температура падала до сорока по Фаренгейту, – целыми днями играли в футбол и бейсбол.
Энтони уже научился петь – на английском и на русском. Они купили ему гитару, учебные пособия и длинными зимними днями разучивали с ним ноты, и аккорды, и песни, и как читать басовый ключ и скрипичный ключ, тоны и полутоны. Вскоре уже он сам учил их.
Однажды днем Татьяна, к своему ужасу, увидела, как Энтони меняет обойму в отцовском кольте 1911 за шесть секунд.
– Александр! Ты в своем уме?
– Таня, ему скоро пять!
– Пять, а не двадцать пять!
– Ты разве не видишь? – Александр сиял. – Не видишь, каков он?
– Очень даже вижу. Но зачем тебе учить его такому?
– Я учу его тому, что знаю сам.
– Но ты же не собираешься учить его
– Ох, это придает зиме пикантность! Иди сюда…
Они бездельничали, ели ягоды, спали, ждали, когда растает лед. Татьяна хранила внутреннее молчание. Даже самой себе она словно ни в чем не признавалась. Ради сына, ради мужа она храбрилась, но боялась, что храбрости ей недостает.
Сидя рядышком, Александр и Энтони закончили рыбалку; подошел к концу тихий день, и перед ужином они опустили удочки. Энтони забрался на колени к Александру и потрогал щетину на его щеке.
– Что такое, сынок? – Александр курил.
– Ничего, – тихо ответил Энтони. – Ты сегодня брился?
– Ни сегодня, ни вчера. – Он и не помнил, когда брился в последний раз.
Энтони погладил его по лицу, потом поцеловал в щеку:
– А когда я вырасту, у меня тоже будут черные волосы на лице, как у тебя?
– К несчастью, да.
– Они такие колючие. Почему мамуля всегда говорит, что ей они нравятся?
– Мамуле иногда нравятся странные вещи. – Александр улыбнулся.
– А я буду таким же высоким, как ты?
– Конечно, почему нет?
– И большим, как ты?
– Ну, ты же мой сын.
– А я буду… таким же, как ты? – прошептал Энтони.
Александр внимательно заглянул в немигающие глаза мальчика. Наклонившись, поцеловал его:
– Наверное, пузырь. Тебе, и только тебе самому решать, каким человеком ты хочешь стать.
– Буду бояться щекотки, как ты?
Энтони приподнял рукав фланелевой рубашки Александра и пощекотал его предплечье и внутреннюю сторону локтя. А потом под мышкой.
Александр выбросил сигарету.
– Поосторожнее! – предупредил он, прижимая к себе сына. – Потому что через минуту я перестану быть милосердным к тебе!
Энтони взвизгнул, обнял Александра. Стул под ними едва не перевернулся. Внезапно Энтони прижался губами к уху Александра:
– Папа, не оглядывайся, а то испугаешься! Мамуля стоит прямо за нами!
– А мамуля сегодня выглядит устрашающе?
