И Пол кивает на Рози с Адамом. После чего перегибается через наш столик, его большое тело заставляет меня вжаться в спинку стула, а веер упирается мне в подбородок. Пол отпирает окна маленьким ключиком и распахивает их настежь. Прохладный вечерний воздух с легким налетом сигаретного дыма и летней зелени врывается в помещение и омывает наши разгоряченные лица.
– О, свежий воздух! Наконец-то! – выдыхает Рози.
– Вы уже придумали, что будете заказывать? – интересуется Пол.
– Еще нет, Силла только что пришла. Но немного вина будет в тему, что скажете, молодежь? Или возьмем игристого?
Мы с Адамом согласно киваем.
– Тогда мы закажем «Каву», – решает Рози. – Мне удалось уговорить сына остаться на ужин – следует отпраздновать такое событие. Это все равно что выиграть в лотерею.
Приняв заказ, Пол исчезает на кухне, и вскоре появляется так любящая гласные девушка из Лидингё с ведерком льда и бутылкой вина. Она наполняет наши бокалы, мы чокаемся и с наслаждением отпиваем сухое игристое с ярко выраженными цитрусовыми нотками.
– Боже, до чего вкусное, – восхищаюсь я.
– Погоди, это ты еще не пробовала здешние гамбургеры, – говорит Адам.
Мы листаем меню: почти все названия звучат крайне соблазнительно. Зная, куда иду этим вечером, я съела на обед только бутерброд с яйцом и выпила стакан яблочного сока и теперь рада, что не успела больше ничего в себя запихать. Когда официантка появляется снова, мы заказываем три разных гамбургера, которые договорились разделить поровну, а также салат из авокадо с зернышками граната и кедровыми орешками. Адам делает еще несколько глотков вина и, положив подбородок на костяшки пальцев, устремляет на меня внимательный взгляд.
– Знаешь, Силла… Ты становишься мне все более и более интересна.
– Кто, я?
– Да.
– Уж не знаю, что такого может быть во мне интересного.
– Еще как может! – восклицает Рози. – Хотя я уже почти все рассказала Адаму.
– Где прошло твое детство? – спрашивает Адам.
– В Стокгольме, на Пилгатан, в районе Кунгсхольмен.
– А, так ты, значит, столичная девчонка.
– Точно. Born and raised[23].
– А твои родители, они все еще… вместе?
Я замолкаю и пью вино. Чудно́, почти двадцать лет прошло, а мне до сих пор неловко слышать вопрос про моих родителей. Чаще всего я напрочь забываю о том, что не все росли такими, как я. Забываю, что у большинства есть и мама, и папа. Как это изначально и было задумано природой, Богом или кем там еще.
– Моя мама умерла.
За одну секунду насмешливое выражение на лице Адама сменяется удивлением. И следом легким смущением. Я машу рукой, чтобы пресечь все его дальнейшие попытки наступить мне на больную мозоль.
– Ничего страшного, это было давно, – говорю я.
– Я очень сожалею.
– Спасибо. Но мне было восемь лет. Так давно, как будто в другой жизни.
Рози с удивлением смотрит на меня. Наверное, думает о том, что несмотря на то, что всю последнюю неделю мы почти каждый день проводили вместе, она совершенно ничего обо мне не знает. Она наклоняет голову, и лицо у нее становится опечаленным.
– Но, Силла, как же так… Этого ты не говорила.
– Временами я забываю об этом.
– Бедняжка, росла совсем без матери.
Я начинаю ерзать на стуле. От излишнего внимания к моему застарелому горю мне становится крайне неуютно. Внезапно я чувствую себя совсем маленькой девочкой, хоть и сижу здесь в свежевыглаженном платье и с излишками туши на ресницах.
– Ей поставили Альцгеймер, когда она была еще молодой, совсем молодой. Это было ужасно, но я помню только отдельные фрагменты.
И это правда. Я помню мамины короткие прямые волосы, ее большие губы, когда она улыбалась, как она любила сидеть в своем желтом кресле с высокой спинкой в гостиной и смотреть из окна на нашу улицу, которая вела к Норр Мэларстранд. Как она постоянно листала какой-нибудь пыльный номер «Дамского света», «Амелии» или «Allers
И наверное, именно поэтому я и стала журналисткой. Словно в тот момент, когда я должна была решить, что стану изучать дальше, моя мама стояла рядом, словно дружественный призрак, и направляла меня.
Я знала, что хочу писать о человеческих взаимоотношениях. Расспрашивать людей. Выяснять факты. Потому что я любопытна. Я хочу понять. Разобраться что к чему. Меньше всего я хочу стать такой, какой стала моя мама в конце своей жизни. Женщиной, не контролирующей свои поступки. Больным человеком, который ничего не помнит и не понимает. Я знаю – такие вещи нельзя проконтролировать, и люди заболевают не потому, что так хотят. И все же мое неуемное любопытство в какой-то мере помогает мне создать иллюзию, что у меня все в порядке с головой.
