Мои груди с голубыми прожилками и крошечными коричневыми сосками. Наши тела, я помню, как отличалась наша кожа. Эл – белый с оттенком розового, а я загорелая, как легкая карамель. Оба молодые, упругие – ах, молодость. Гладкая, прохладная, сладкая мякоть. Я соприкоснулась с этим твердым молодым телом, когда мягкие, нежные руки приблизились к моей груди, теплый рот поцеловал соски, облизывая кончики и улыбаясь, стонал, как будто они были вкусными, и мы оба громко дышали, в одном ритме, как ветер, вздыхающий на деревьях снаружи.
Я плачу, когда пишу это. Я прекрасно помню его прикосновения. Грубый черный шерстяной коврик на моих голенях, мои пятки впиваются в меня, восхитительное ощущение воздуха на обнаженной груди, моя расстегнутая блузка мягко развевается на бедрах.
– Ты… ты… все в порядке, да? – сказал Эл, когда мы слились.
И я улыбнулась.
– Да, дорогой. Все в порядке.
– Ты как бабочка, – сказал Эл, дыша над моей кожей. – Моя прекрасная бабочка.
Мы смотрели друг на друга: я дрожала. Я сглотнула, пытаясь заглушить голоса, которые кричали в моей голове, что мы делаем все неправильно. Эл все понял иначе.
– Не бойся. Все хорошо. Все замечательно, – сказал Эл, с такой добротой и любовью, что я была уничтожена. Я не могла больше сопротивляться и в этот момент перестала слушать голоса.
– Я не знаю, что делать дальше, – сказала я, беспомощно качая головой. И Эл снова поцеловал меня, взял мою голову в свои теплые, стройные руки, а затем остановился.
– Я должен сделать это сейчас, – сказал Эл, и я задрожала и почувствовала твердость внутри себя, кольцо мышц в моем влажном, крошечном, скользком входе, дрожь, крепче сжимая Эл вокруг себя, и когда мы продолжали касаться и гладить друг друга, я закрыла глаза, позволяя гудящим вопросам, которые звучали во мне весь день, замолчать, и я вдохнула и расслабилась, и почувствовала, что это вот-вот случится. Я знала, что наконец это испытаю. Я закричала, испугавшись своей силы, а потом закричала снова – от удовольствия.
Мы лежали на диване, я лежала сверху, и мы обнимали друг друга. Я убрала волосы у Эл со лба, покрытого потом.
– Ты… ты делал это раньше? – с любопытством спросила я.
– Не совсем, – сказал Эл. – Это всегда было грубо или не так, как я хотел. Я кончил, а ты?
– Я не знаю, что это… – начала я и остановилась, когда Эл тихо рассмеялся. – О да. Я тоже.
На мне все еще была рубашка – на Эл тоже. Мы сняли всю нашу одежду, затем снова легли вместе на диване, обнаженные, наша плоть соприкасалась, влажная, теплая и пульсирующая, наши сердца бились, наши пальцы переплелись.
Была почти середина лета, и еще не совсем темно над городом. Я слышала чьи-то голоса снаружи. Высоко на верхнем этаже этого красивого здания из красного кирпича – теперь это не что иное, как воспоминания, призраки, пепел и щебень – мы лежали вместе. Мы остались там до утра, повторяя все снова и снова.
В следующие недели мы были так счастливы. Мы просыпались и занимались любовью, пили кофе и ели тосты, читали друг другу вслух одни и те же старые триллеры, стихи, а иногда даже книгу о бабочках или птицах, потому что мне очень хотелось рассказать Эл побольше о сельской местности.
Великой красотой Эл была честность, открытость, которая была между нами. Мы не ссорились из-за никчемной ревности, которая мучила другие пары, которых я видела в городе. Я знала, что Эл более опытен, чем я, и меня это радовало. Мне нравилось смотреть, как Эл спит, свернувшись клубочком, как ежик, отвернувшись от меня, сопя и подергиваясь, и веселая уверенность дня сменялась милой, мальчишеской уязвимостью. Теперь, когда мы спали вместе каждую ночь, а не были разделены стеной, Эл жаловался, что, как и сказала Миша, я разговариваю во сне. Но, к счастью, кажется, теперь я больше не говорила о Мэтти. Вместо этого я просыпалась и обнаруживала, что Эл держит меня за руку:
– Тедди. Хватит говорить о бабочках.
Я не говорила ему, что они снились мне каждую ночь, что я просыпалась в полуосвещенной спальне от звука экипажа или какого-нибудь другого городского шума, и на какую-то долю секунды мне казалось, что я дома. А потом я понимала, что нахожусь в Лондоне, и меня охватывала паника. Я не говорила ему, как, оставаясь одна, я думала о том, что мы делаем, и как это неправильно, что я думаю об отце и что он, возможно, убьет меня, если узнает. Я не сказала, что скучаю по Кипсейку и с каждым днем думаю о нем все больше. Не было смысла говорить это никому, даже Эл.
