– Мне очень жаль, – сказала я. – Хотела бы я знать, что сказать. – Я подумала о маме, о ее предсмертной агонии, о ее облегчении, когда она поняла, что конец близок. – Ты был последним, кого он знал, Эл, он умер, зная, что ты его любишь. Возможно, если бы пришел доктор, его бы забрали, он бы был в палате без тебя… ты был с ним. – Я пожала плечами. – Не знаю. Я была рада, что была с мамой, когда она умерла.
– Я этого не знал.
– Да.
– Она была в сознании? Ты смогла поговорить с ней?
– Да. И она была рада уйти. Она была рада, что мне не пришлось… – Я запнулась. – Она была рада, что больше не страдает.
Мы сидели там, пока розовый закат наводнял горизонт. Я опустила руку и взяла пальцы Эл в свои.
– Я рад, что рассказал тебе, – сказал Эл, моргая и глядя на город. – Я чувствовал, что это неправильно, что ты не знаешь.
Ужасная ирония заключалась в том, что, как я узнала позже, эта трагедия помогла Эл в конечном итоге. Репортер, писавший о бедности в Ист-Энде, написал об этих трагических маленьких похоронах в «Пикче Пост», где была напечатана фотография молодого Эл, в то самое воскресенье, идущего за гробом Билли. Репортер Томас Фишер поддерживал связь с Эл, и однажды опубликовал историю об этом светлом существе с широко раскрытыми глазами и в конце концов стал своего рода наставником, когда пришло время платить за курс в Принтерз Колледж. Когда он внезапно умер, два года назад, Эл был признан наследником его имения. Наследство было довольно скромное, но все же за пределами мечтаний большинства; и еще была квартира. Квартира в Блумсбери. Достаточно денег, чтобы заплатить за доктора для дяди Эл. Мать Эл сказала, что не может оставить работу. Что бы она без нее делала? Сидела бы дома с Перси, скучала по детям?
Я так и не увидела маму и дядю Эл: одно из многих сожалений, которые преследуют меня в эти бесконечные последние дни. Должно быть, они были хорошими людьми, потому что Эл был таким. Лишь Эл смог показать мне тем летом, что я могу быть лучше. Больше не надо использовать банки для убийств, и охотиться, и лукавить. Меня никогда не учили состраданию. Я была холодным, любопытным ребенком. Я была так воспитана.
Мы поднялись, руки замерзли от вечерней прохлады, и направились обратно к подножию холма.
– Может, пойдем в Ковент-Гарден, закажем рыбу с жареным картофелем в «Рок и Сол-Плейс»? – сказал Эл. – Будем есть, как пингвины.
– Это хорошая идея, – сказала я. Я повернулась и оглянулась на парк, на тяжелые деревья, зелено-черные силуэты, очерченные на фоне розово-голубого неба. Я могла расслышать птиц в зоопарке, поющих свою вечернюю песню. Мне показалось, что я услышала козодоя, и мое сердце запело, головокружительно, на мгновение и так сильно, что я остановилась. Тоска по дому – по чистому небу и сладкому соленому воздуху, по ощущению свободы и мягкой земли под ногами – ударила меня.
– Тедди, – сказал Эл, врываясь в мои мысли. – Могу я тебя кое о чем спросить?
– Да, – ответила я, поспешно отгоняя картинки в голове и чувство тоски по дому. Мы свернули к рядам магазинов.
– В такую ночь, когда город так прекрасен, и все – о, только посмотри!
Я спросила, и мое сердце билось в груди:
– Что ты имеешь в виду?
– Я просто иногда думаю, что однажды ты уйдешь. – Руки Эл были сложены, глаза смотрели на почтовый ящик в нескольких ярдах впереди. – Вернешься в Кипсейк. Ты, наверное, скучаешь.
Иногда я чувствовала, как будто Эл входил и выходил из моего сознания, словно через открытую дверь квартиры.
– Ты хочешь знать, останусь ли в Лондоне?
– Да, в Лондоне, именно это. Я совсем не уверен, ведь ты так нерешительна в отношении своего будущего, и я не знаю, где ты видишь себя через год.
– Я… – От удивления я растерялась. – Ой. Ну, приближается война… Я хочу остаться, конечно. Тебе нужно, чтобы я нашла другое место для ночевок? – сказала я, и на мгновение наступила напряженная тишина, и постукивание нашей обуви отзывалось эхом
– Нет, нет, – наконец сказал Эл. – Мне просто интересно. Я думаю, ты должна остаться, жить у меня, если хочешь. Или где-то еще, если тебе не нравится у меня. Подумай, как было бы здорово, если бы ты осталась.
Остаться в Лондоне, быть с Эл, видеть Ашкенази каждый день – концерты, фильмы, смех, споры, разговоры – пульсирующая, захватывающая жизнь в центре города, как петля опасности сжимающаяся вокруг нас. Я выбросила Кипсейк из головы.
– Да, – сказала я, шагая дальше, чтобы Эл не увидел, как краснота расползается по моей груди и по шее, этот страх, который надо сдержать. – Возможно, мне следует остаться.
Одним милым ранним летним вечером в июне, примерно через неделю, мы с Ашкенази выходили из Куин-Холл, стояли на Лэнгхем-Плейс, размышляя, следует ли сесть на автобус или пойти пешком до Гендель-стрит. Мы смотрели, как Джелли Д’Араньи играла на скрипке Чайковского, и они были в восторге. Михаил изучал скрипку в детстве, а Миша «знала кое-что» о музыке. Она говорила, что это «потому что она – русская».
Мы остановились на людной улице, когда Михаил закурил сигарету.
