– Что ж, возможно, она была недостаточно динамична, – сказала Миша, активно двигая локтями.
– Что? – Михаил нахмурился. – Это неправда. Миша, ты ничего не знаешь. Ее исполнение было идеально. Прекрасно.
– Она должна была вот так потянуть вниз на последнем движении. Это аллегро инергико. Энергично! – Миша резко дернула локтем вниз и пропела: – Дух, дух, дом дух, дух, там дам! – Ее глаза сияли. – Ах, но это прекрасное музыкальное произведение, не так ли? – Она провела рукой по спине мужа; он потянул ее к себе и дал мне другую руку. Люди смотрели на нас, как они часто смотрели на Ашкенази. Они были потрясающе экзотичной парой, и не только потому, что были очевидно русскими. В них было что-то, что говорило: нам все равно, что вы думаете.
– О, но мне понравилось, – сказала я. – Я так рада, что услышала ее, она была…
И затем я застыла. На другой стороне Риджент-стрит стояла моя тетя Гвен, в безупречных кружевах и длинной юбке, застегнутых на все пуговицы перчатках и с зонтиком, застывшая на месте, словно кукла Викторианской эпохи.
– В чем дело? – с любопытством сказал Михаил. – Тедди, дорогая, о чем ты задумалась?
Тогда я поняла, насколько серьезным было то, что я сделала, потому что тетя Гвен, которая никогда не повышала голос наедине с человеком, не говоря уже об оживленной улице, ужасно громко закричала мне через улицу:
– Теодора! А ну иди сюда!
Я стояла совершенно неподвижно, рассматривая ее лицо.
– Тедди, зачем эта женщина тебя зовет? – спросила Миша, остановившись и с интересом глядя на нее.
– Ничего особенного, – сказала я, но продолжала смотреть на нее, на выражение ее огромных темных глаз. Она была так похожа на мою маму.
– Теодора! Пожалуйста! – Я услышала в ее голосе то слабое нетерпение, этот тон команды, и напряглась от страха. – Ты должна вернуться, разве ты не понимаешь? Ты делаешь все только хуже для себя. Не отворачивайся от меня. Иди же сюда! Теодора!
– Мы должны поторопиться, автобус подходит, – позвала я остальных, когда новая толпа прохожих прошла мимо.
Миша уставилась на меня:
– Но она зовет тебя, Тедди! Она называет тебя Теодора.
– Я не хочу с ней разговаривать, – сказала я деревянным голосом и отвернулась.
– Пойдем, – сказал Михаил, сжимаясь в своем большом черном плаще: Михаил никогда не хотел вмешиваться в дела других.
– Да, поехали. – Я схватила его под руку, и Миша пожала плечами. Мы быстро повернули к Оксфорд Сёкус и потерялись в горячем бурлящем море людей, и я не осмелилась оглянуться назад, чтобы не увидеть ее, не увидеть, насколько она похожа на маму.
Мы молчали в автобусе по дороге домой. Когда мы вернулись на Гендель-стрит, мы встали у входа в квартиру.
Миша с ключами в руке сказала:
– Я должна спросить, Тедди. Ты не… Тебя не разыскивает полиция?
Я чуть не рассмеялась с облегчением.
– Нет, нет, поверьте. Я сбежала из дома. Я была там несчастлива. Это была моя… моя тетя.
Как волна, ударившая меня, я была охвачена горем, тоской по маме. Внезапно ее лицо, худое, напряженное и красивое, появилось передо мной, умоляя меня уйти: это было все, что я могла сделать, чтобы отогнать это изображение. Я сглотнула, отчаянно желая вернуться в Кипсейк, как в тот вечер в зоопарке, какая-то первобытная сила, что-то, что я не могла контролировать. И тогда мне стало страшно. Но, ох – ощущать сладкий вечерний воздух, тяжелый от жимолости, в саду, наблюдать за ласточками и стрижами, танцующими и парящими над головой. Быть одной, а не здесь, растерянной, горячей, окруженной со всех сторон – спрятаться.
– Не думаю, что моя семья меня ищет. – Я склонила голову, чувствуя себя жалкой. – Но я не… Я не хочу возвращаться.
Они поняли меня, хотя я сама не была уверена, что это правда. Михаил положил руку мне на руку.
– Ах. Мы все сбежали. Мы больше не будем задавать тебе вопросы.
– Только еще один, – сказала Миша, глядя на него. – Еще один. Кто такая Мэтти?
Я начала говорить.
– Мэтти? При чем тут Мэтти?
– Я слышала, как ты называешь это имя.
– Когда?
– Во сне, Тедди. Когда ты спишь здесь, я слышу тебя. Ты говоришь во сне, тебе никто не говорил об этом?
– Нет… – ответила я. Кто бы меня услышал? Я спала одна в своей маленькой квадратной комнате со стенами толщиной в три фута в конце лестницы, с самого детства. – Мэтти была моим другом. Еще в Корнуолле.
– Корнуолле?
– Да. – Мне не хотелось больше рассказывать им о том, как я мечтала о Мэтти по ночам, как она приходила ко мне, насмехаясь, шепча мне на ухо правду, которую она знала обо мне, мои самые глубокие, самые постыдные страхи, которые она знала, что я была ненормальной, испорченной. – Если это все…
– Да, да, – Михаил отмахнулся от меня, но Миша продолжала смотреть, и мне не нравилось выражение ее мягкого белого лица. – Поднимайся наверх к своему молодому красавцу. И приходи завтра пораньше. Типография забирает страницы в полдень.
– Конечно.
