Причитания ее я знаю наизусть – они уже устоялись и отлились в форму корсиканской баллады: тут перечислены все ее беды за всю жизнь, надежды на спокойную старость и горькое разочарование от последней внучки, которая отравила ей эти надежды.
Я покорно внимаю, а сама припоминаю все, что бабушка рассказывала про мамино детство, и ничего особо криминального в своем поведении не вижу.
Нога обработана, перевязана, баллада спета, день окончен, папа пришел и выслушал отчет о моих прегрешениях, небо усыпано огромными звездами, темнота прикрывает оркестр кузнечиков.
– Господи, пусть этот ребенок вырастет, дай мне сдать его на руки матери живой и здоровой, – молится бабушка своему глуховатому, но в целом отзывчивому Богу перед сном.
Я виновато молчу – нога уже не болит.
– Тебя на третий день из дома выгонят, задницей дверь откроешь, – привычно обещает бабушка, пока я обнимаю ее всеми конечностями.
– Кто выгонит? Мама?
– Свекровь! Когда замуж выйдешь, – свирепеет бабушка. – Или муж, еще вернее.
– За что? – искренне удивляюсь я. – За то, что нога ободранная?
– И за это в том числе. Молчи уже, – стукает бабушка меня напоследок. Звезды светят в окошко, трещат сверчки, папа храпит, собака перелаивается с товарками.
Счастье медленно закрывает глаза и засыпает до утра.
– Это что за восклицательный знак у тебя на ноге? – сочувственно спросил молодожен много лет спустя. – Не могли тебе родители пластическую операцию сделать?
– На мозг пластику не делают, – обиделась я. – Зато у меня на всю жизнь – особая примета.
Звезды почему-то светят совсем по-другому.– Посидишь пару часов у соседей, – озабоченно сказала мама.
– Не-е-е-ет, я хочу с вами, – в который раз пробубнила я с распухшим от слез носом.
– Ну мы же по делу едем! – рассерженно воскликнула мама. – Это вообще не для детей, тебе там делать нечего! Ну скажи хоть ты ей!
Бабушка, одетая с иголочки, гладила свою черную шифоновую накидку.
– Она меня послушает, как раз, ага, – отозвалась она.
– Я тебе сечас объясню, – приступила мама задушевным тоном. – Мы едем на похороны. Это не самое приятное мероприятие, ты еще маленькая, что там интересного?!
Я в общих чертах знаю, что люди стареют и умирают.
– Ну и поеду, а что здесь такого, – храбро сказала я.
– Пусть едет, – пожала плечами бабушка. – В конце концов деревенские дети в обмороки не падают и ко всему привыкают, а наши что-то чересчур нежные.
– Не знаю, не знаю, хотя – рано или поздно ей надо узнать и эту сторону жизни, – как бы убеждала себя мама, расчесывая мне волосы.
Бабушка одета в свой выходной костюмчик, но в этот раз шифоновый шарф закрывает все лицо.
– Зачем ты лицо закрыла? – пытаюсь я убрать накидку, но бабушка неожиданно оказывает сопротивление.
– Не бойся, – ласково погладила меня по спине мама, – ты же видела – пожилые женщины почти все так ходят.
– Почему? – недовольно спросила я. – Так страшно – как будто колдунья!
– Потому что черное – цвет траура, – терпеливо объяснила мама. – Если кто-то в семье умирает – не дай бог, за девять гор от нас, – то люди выражают таким образом свою скорбь.
Мы приехали в незнакомый деревенский двор, и уже издали стали слышны странные тревожные звуки.
Мама сжала мне руку, бабушка вытащила платочек и спрятала за манжету.
– А почему там люди кричат? – вытаращив глаза, спросила я.
– Это так принято, чтобы оплакать усопшего, – слегка побледнев, объяснила мама.
Бабушка судорожно передохнула:
– Дикость, если меня спросить. Человек жил долго, прожил достаточно, все видел, всего дождался – и детей, и внуков, ну так и отпустите его с миром! И орут, и орут, обычай у нас такой, видите ли. А когда молодой умирает, тогда как его оплакать?
Мама молча приобняла бабушку. Что-то между ними было такое, чего я не понимала, и мне туда вход был закрыт. Я прислонилась к маме, от меня словно уходило тепло.
– Ты сильно не переживай, это они просто так орут, чтобы потом люди не сказали – плохо плакали, – блестя чуть повлажневшими глазами, сказала мама.
Множество небритых мужчин стояли на лестнице и величаво приветствовали входящих. Ближе ко входу громкость воплей усилилась и стала непереносимой. Оттуда вышла, поддерживаемая с двух сторон, женщина в светлой одежде – она истерически всхлипывала.
– Люда, успокойся, иди на кухню, вниз, там холодной воды тебе дадут, – громким театральным шепотом сказала женщина из поддержки.
Люда пошла вниз, вздыхая и икая.
– Это кто? – удивилась бабушка.
– Да наша украинская невестка, Гурама жена, – довольно сказала женщина-поддержка. – Сначала я думала – вот беспородная, в белом пришла, а потом вижу – как зальется слезами! Молодец, не хуже наших женщин!
От криков и зрелища повального горя у меня защипало в глазах и перехватило в горле.
– А это твоя младшая? – умилилась женщина-поддержка. – Как выросла! И плачет, смотри! А она-то чего?
Мама с бабушкой разом посмотрели на меня.
