Детский организм послушно открывал рот и складировал пищу во всех укромных уголках рта – за щеками, под языком, под нёбом, но, в конце концов, свободное пространство заканчивалось, и Тейка начинала давиться и завывать, от чего все запасы вываливались изо рта на салфетку. Молодой отец выходил из себя, швырял ложку и убегал на лекции, а бедную Тейку утешала бабушка и кормила простым супчиком, который та глотала с заметным облегчением.
– Еле держусь, чтобы не лезть, – сетовала бабушка, дожидаясь, пока ребенок прожует вермишель и картошку, – если влезу – стану плохая, а мне это зачем?!
Но в один прекрасный день бабушка не выдержала.
Тейка в очередной раз натолкала еды за щеки, попыталась продавить в горло, которое отвергло предложенное кошмарное количество еды, и вся полупрожеванная масса выстрелила на ошеломленного папу.
– Я тебя сейчас задушу, негодяйка! – в бешенстве заорал молодой отец, Тейка в тон ему завыла, и бабушка ворвалась на кухню. – Ты мне рубашку испортила!
– Стыд тебе и позор, папаша! Это твоя первая дочь – а моя первая правнучка, чтобы ты знал! – схватила она перемазанную ревущую Тейку на руки, не помня себя. – Это тебе не твои студенты, на них ори, сколько влезет! Ну как двухлетний ребенок может прожевать такой кусманище мяса, а?! Она вам игрушка, что ли? Да хороший хозяин на собаку так не орет!
Я спряталась за пианино, молодой отец пронесся мимо и хлопнул дверью.
– Ну вот, – утешая всхлипывающую Тейку, пробормотала бабушка. – Теперь я буду плохая, ну и пусть. Но как на это смотреть и молчать, вот ты мне скажи?!
Я озадаченно сказала, что – да, смотреть и молчать невозможно, и на разъяренную бабушку смотрела с почтительным ужасом.
– Мама, – уговаривала бабушку вечером мама, – не лезь не в свое дело, пусть растят своего ребенка, как хотят! Ну хочешь, я с ними поговорю? Чтобы ты сама ее кормила?
– Как хотите, – оскорбленно отозвалась бабушка, складывая переглаженное белье. – Такие нервные все, прямо слова не скажи. По книжке ребенка растят! Книжки тоже люди написали, а не Господь Бог.
– Ну они молодые слишком, – вступилась мама. – Сами дети, хотят все сделать лучше, чем мы.
– Ага, – буркнула бабушка. – Уморят мне тут ребенка, а я смотри и молчи, как же.
Потом вздохнула и сказала:
– Он такой заботливый отец, только… чересчур строгий. С дочками отцы должны быть шелковые.
Я не понимаю, что за проблемы? Бабушка ведь для того и существует, чтобы детей растить! Вон мои родители отдали ей меня и в ус не дуют. И никто не нервничает!
– Спускайся сию минуту, скоро дождь пойдет, простудишься. – Сестра стоит под яблоней, задрав голову, на руках у нее – Тейка. Та хнычет и ерзает, сестре неудобно, она только и ждет, чтобы я спустилась и подставила свои уши.
– Куда бабушка уехала? – отзываюсь я сверху.
Яблоня – мое убежище. На нее забраться может только такой ловкий человек, как я, взрослые вообще не умеют – только со стремянкой, так что я могу не переживать: пусть зря не грозится.
– Уехала в свою деревню, – терпеливо отвечает в который раз сестра.
– А мне она сказала – в Коломхети! [10]
Сестра фыркнула.
– Вот ты тупая, – раздражается она. – Это просто слово такое – чтобы ты отвязалась!
– А меня почему не взяла?
– Потому что там похороны! Спускайся, тебе говорят! Да что такое, бросили меня тут одну, мне и своего ребенка хватает, еще и ты! Ну и сиди там, ради бога!
Сестра уходит в дом.
