Советские и немецкие каски и фуражки вразнобой соседствовали здесь со всевозможным оружием и амуницией Вермахта и Красной Армии. Солдатские ранцы и офицерские кортики, фаянсовая посуда с орлом и свастикой и немецкие ордена на трофейном же знамени, небольшой ротный миномёт и огромные блестящие гильзы от снарядов – всё это умопомрачительное разнообразие мигом бросалось в глаза, повышая сердцебиение и порождая непреодолимое желание потрогать всё собственными руками и непременно во всём разобраться. В общем, мужчины меня поймут.
Вероятно, Кандауров принимал в своей резиденции не первого гостя и потому дал мне возможность слегка свыкнуться с окружающей обстановкой.
– Мы едва не разминулись, – между прочим, обронил хозяин военных сокровищ, с любопытством поглядывая на меня и мою раненую руку. – Я, как раз, собирался ехать к своим в полевой лагерь.
– Вы мне очень нужны! – с чувством произнёс я и, кажется, Кандауров поверил в искренность этих слов.
– Никаких проблем! – весело заявил Михаил. – В поле сейчас мой заместитель, так что ситуация под контролем.
Затем он жестом предложил разместиться за большим П-образным столом, который занимал добрых полкомнаты и на который я, в первый момент, не обратил никакого внимания. На столе, помимо нескольких стопок справочной литературы и телефона, стояла пара компьютеров, которые никак не вязались с размещенными на стеллажах предметами из другой эпохи.
– Меня интересует всё, что связано с подъёмом и продажей «Мессершмитта» в августе девяносто четвёртого года, – заявил я Кандаурову, как только мы уселись за стол.
Свой интерес к давнему событию я объяснил необходимостью проверки одной из версий прошлогоднего преступления. Что это было за злодеяние, не уточнялось, а Кандауров не стал пытать меня по данному поводу. Вместо этого, мой собеседник кивнул и затем на минуту задумался, вероятно, соображая, с чего лучше начать.
– Представляете, сколько сейчас стоит коллекционное оружие времён Второй мировой? – вдруг с явным любопытством спросил Кандауров.
Я неопределённо мотнул головой, давая понять, что не располагаю соответствующим прайс-листом, и Кандауров встретил этот жест улыбкой.
– Только за достоверную информацию о расположении немецкого танка той войны, заинтересованные люди готовы платить от пяти до десяти тысяч долларов, – доверительно поведал мне главный новоградский поисковик. – Что касается коллекционной стоимости бронетехники, то она может доходить до полумиллиона баксов и даже выше.
Мой недоверчивый взгляд лишь подхлестнул красноречие собеседника.
– Если б вы знали, какой это выгодный бизнес. В нём задействованы тысячи, если не десятки тысяч людей по всей стране! – Кандауров наклонился над столом, крепко упершись в него загорелыми локтями. – Продают, что угодно: самоходки, зенитки, истребители, орудия, тяжёлые и лёгкие танки – то есть всё, что может представлять ценность для коллекционеров оружия и боевой техники.
– И много таких? – с сомнением вопросил я.
– В Европе и Северной Америке их гораздо больше, чем у нас олигархов! – твёрдо заявил поисковик и, после паузы, продолжил. – Если говорить о ценах на самолёты, то здесь деньги просто умопомрачительные: «Мессершмитты» или, к примеру, «Фокке-Вульфы» иногда уходят заказчикам за четыреста – пятьсот тысяч. Бомберы – и того дороже! В коллекциях, после реставрации, эти игрушки стоят уже миллиона по полтора – два…
– За что платят? – не выдержал я. – Кому нужны железо и дюраль полувековой давности по цене золотых слитков?!
– Сразу видно, что вы не коллекционер! – Кандауров с ухмылкой откинулся на спинку стула. – Сейчас ржавому и битому металлу не дают умереть в земле! На Западе его быстро восстанавливают до первоначального вида, благо, почти на всю технику сохранились заводские чертежи, да и золотых рук хватает. Кстати, многое отлично восстанавливают в России. Реставрацией здесь занимается, минимум, десяток серьёзных предприятий. В том числе государственных…
– Как же её потом вывозят? – с любопытством осведомился я.
– Всё давно отлажено, – безрадостно изрёк Кандауров. – На найденных самолётах и танках имеются таблички американских или германских заводов-изготовителей. Таблички аккуратно снимают и переправляют западному коллекционеру, готовому выкупить конкретную технику. Дальше заводские таблички крепятся к куску металла произвольной формы и размера и возвращаются в Россию для так называемой «реставрации»…
– А потом к восстановленному танку на нашем заводе опять крепят таблички и с оркестром отправляют за рубеж? – продолжил я его мысль и не ошибся.
– Точно так, – печально кивнул поисковик. – А государство российское, год за годом, теряет колоссальные деньги, которые помогли бы выжить нашим старикам.
– Скажите, за сколько был продан истребитель девять лет назад? – спросил я, мягко возвращая собеседника к основной теме разговора.
Кандауров вспоминал не дольше минуты.
– Насколько известно, это была уникальная машина и она ушла в Германию почти за два миллиона марок, – со вздохом выдал сведения седой поисковик.
– Что же в ней было уникального?
