Она ненавидела мужа, при этом испытывая чувство глубокой вины за то, что она каким-то образом послужила причиной неудач короля. В то же время она твердо знала, что не было такой секунды в ее жизни, когда она не думала бы, как угодить и помочь ему. Теперь же оказалось, что годы, на протяжении которых она была ему верной и любящей женой, прошли даром и были забыты им, как нечто малозначительное и не заслуживающее внимания. Понимая это, она осознавала также и то, что под бурлящим покровом гнева в ней все еще продолжает жить любовь. Приходилось признать, что узы, связывающие их, оказались настолько крепкими, что оборвать их она была не в силах при всем ее желании.
Каждый день, помолившись, она погружалась в пбук, чтобы поговорить с останками своей матери. Однако она все чаще и чаще спрашивала себя, а не было ли свидание с матерью просто плодом воображения, существует ли призрак действительно и не является ли он порождением ее утомленного горестями разума. Следом возникали мысли о том, что же на самом деле случается после смерти и есть ли там, откуда уже нет возврата, хоть какое-то существование.
Сомнения не давали ей покоя. И вместе с тем пбук был единственным ее утешением. Ее брат, ЯфералОборал, находился теперь в царстве теней, и каждый раз, опускаясь туда, по направлению к лону общей прародительницы, она ощущала его нисходящую на нее любовь. Тайные страхи о том, что брат пал от руки короля Орла, оказались напрасными, и она горячо благодарила за это судьбу.
Она по-прежнему любила море. Но каждый раз по возвращении на берег она ощущала, что приобретенный в море душевный покой покидает ее. Она садилась в носилки, и фагоры несли ее обратно во дворец; по мере того как деревянные стены приближались, в ней росло чувство обиды. День уходил за днем и она не становилась моложе. О своих переживаниях она не говорила даже с Мэй. Когда горечь овладевала ею и становилась особенно невыносимой, она требовала, чтобы ее оставили одну. Закрыв руками лицо, она подолгу лежала на кровати.
— Я вижу, что у вас уже почти не осталось сил выносить далее свое изгнание, так может быть, вам лучше отправиться в Панновал и попросить Це’Сарра отменить ваш развод? — однажды предложила ей Мэй. Сказано это было тоном, в котором едва сдерживалось нетерпение и раздражение.
— Если ты считаешь возможным, чтобы я бегала за королем, как комнатная собачка, — отозвалась МирдемИнггала, — то я так не считаю.
Ее память обожгли воспоминания о том, как в лучшие времена эта женщина, ее первая фрейлина, по повелению короля восходила на его ложе, и как король наслаждался одновременно ими обеими как последними низкими шлюхами, и как обе они, на равных правах, обязаны были ублажать его. Ни она, ни ее фрейлина ни разу не вспоминали об этом вслух — но случившееся когда-то постоянно стояло между ними.
Чтобы иметь рядом с собой умного и приятного собеседника, королева уговорила КараБансити остаться во дворце на несколько дней, которые превратились уже в неделю. Каждый день они гуляли вдвоем вдоль пляжа. Обязанная следовать за своей госпожой, Мэй неохотно плелась позади.
По прошествии недели и двух дней со дня отъезда ЯндолАнганола королева МирдемИнггала сидела перед открытым окном, задумчиво глядя на узкую прибрежную полоску своих владений. Внезапно дверь с треском распахнулась и к ней вбежала ее дочь — радостная и возбужденная.
— Мама! Можно мне с тобой поиграть?
И вдруг королева почувствовала поднимающуюся в ней небывалую злобу.
На мгновение королева увидела перед собой лицо короля-мужа — настолько были похожи дочь и отец. Не владея собой, королева крикнула:
— Убирайся от меня, ты, маленькая ведьма!
Изумление, обида, испуг — все это мгновенно пронеслось по лицу девочки и она громко зарыдала.
Не в силах выносить душераздирающие звуки, королева королев вскочила на ноги и босиком бросилась к своему ребенку. Она крепко схватила девочку за плечи и, вытолкав в коридор, с силой захлопнула за ней дверь. А потом, прислонившись спиной к стене, разрыдалась сама.
Выплакавшись и почувствовав себя лучше она разыскала дочь, приласкала ее и попросила у нее прощения. Королева предложила Татро отправиться к морю. Тут же были доставлены носилки с золоченым троном и паланкином, защищающим ее от полуденного солнца. Фагоры с отпиленными рогами осторожно подняли носилки и двинулись к морю. Ленивые волны, новенькие и отливающие глянцем, словно в первый день сотворения мира, одна за другой накатывали на берег, лишь на короткий миг являя пенные курчавые гребешки. Неподалеку от берега, на утесах острова Линен, маняще шумел прибой. От недавнего нашествия ассатасси не осталось и следа, о них можно было забыть до будущего года.
