— Это уже традиция — встречать тебя по утрам, — говорю чуть насмешливо, останавливаясь в паре метров от Леры.
Она резко оборачивается — широко раскрытые глаза цвета фиалок встревоженные и покрасневшие, а на бледных щеках заметны влажные дорожки. В моей груди что-то болезненно сжимается, и я вдруг понимаю, почему она сидит здесь в одиночестве — она плачет.
— Кто тебя обидел? — спрашиваю резко, не в состоянии побороть в себе оглушительное желание наказать наглеца.
— Никто. Уходи, — всхлипывает она, пряча от меня глаза и вытирая щеки тыльной стороной ладони.
Я обхожу валун, на котором сидит Лера, и опускаюсь на корточки прямо перед ней. Молчу. Она молчит тоже. Сидит, нахохлившись, подтянув ноги к груди и уткнувшись подбородком в колени.
— Можешь и дальше молчать, — предупреждаю мягко. — Но я не уйду.
Она удивленно поднимает на меня покрасневшие глаза и шмыгает носом. Выглядит при этом очень трогательной и уязвимой. И совсем юной. Я знаю, что мы ровесники, но сейчас я бы не дал ей больше тринадцати.
На ней желтая футболка с широкой белой полосой и шорты, открывающие длинные ноги в уже знакомых мне кедах. Пшеничные волосы собраны в растрепанный конский хвост, из которого выбилось несколько прядей, живописно обрамляющих лицо. Внезапно мне на ум приходит знак-указатель с нахохлившейся желтой птичкой перед съездом в лагерь.
— Знаешь, на кого ты похожа? — спрашиваю тихо, в попытке отвлечь ее от печальных мыслей.
Хмурится. Очевидно, ожидает от меня какую-то гадость.
— На кого? — в конце концов, произносит она с ноткой любопытства в фиалковых глазах.
— На птичку-синичку, — говорю я с невольной улыбкой. — У них желто-белый окрас и…
— Я знаю, как выглядит синица, — шепчет она со странным выражением на лице.
Она хлопает ресницами, видимо решая, комплимент я сказал ей или опять попытался уколоть. А потом вдруг на губах появляется робкая улыбка.
— Спасибо. Если это комплимент.
Эта ее улыбка делает со мной странное — я чувствую теплоту где-то в грудной клетке, и чтобы не допустить подобного в будущем, напоминаю себе, как она поступила с моим другом. Это глупо и для меня — признак собственной слабости. Я все еще ей не верю, но словно в душе что-то надломилось, и я уже не могу относиться к ней так, как два дня назад.
Ее руки все еще обнимают колени. Пальцы сцеплены в напряженный замок. Желание протянуть руку и погладить их становится почти нестерпимым, но я не рискую прикоснуться к ней. Подсознательно чувствую, что если переступлю и эту черту, то дальше все запутается еще сильнее.
— Пойдем в лагерь, — предлагаю спокойно и поднимаюсь на ноги.
Она медлит, но через несколько секунд тоже встает. Потом тяжело вздыхает, будто сбрасывает с себя тяжелый груз, и берет в руки свой рюкзак.
— Да.
Игнорируя удивление на ее лице, я забираю у нее тяжелый рюкзак и закидываю себе на плечо.
— Не думаю, что ты готова мне что-то рассказывать, — замечаю философски. — Но если что, я неплохой слушатель.
Краем глаза замечаю, как она прячет улыбку. Я ее понимаю — вчера я прямым текстом угрожал ей, а сегодня предлагаю исповедаться. Что ж, по крайней мере, больше она не плачет.
— Пошли.
И мы идем. Медленно, словно никто из нас не хочет окончания этого внезапного перемирия, и в тишине, которую нарушает лишь утренний щебет птиц и тихий шорох гравия под ногами.
Два дня проходят в относительном спокойствии. Ребята уже неплохо адаптировались и сдружились, в коллективе у нас отличная обстановка, по набранным очкам мы немного, но все же выбились вперед, а это задает тон всему происходящему в отряде.
С Александровой я больше не сталкивался. Видел ее несколько раз в столовой и на дискотеке, но градус напряжения между нами словно сошел на нет. Возможно, я просто смирился, что она здесь в «Синичке» и мне от нее никуда не деться. Да и ее слезы тем утром как-то отрезвили меня — все мы делаем ошибки, а она такой же человек, как и все вокруг. Все что мне нужно — держаться от нее на расстоянии, и тогда, возможно, мы с ней без потерь сможем сосуществовать на одной территории все лето.
Сегодня первый по-настоящему жаркий день, поэтому наш санитарный врач впервые в сезоне дает добро на купание в озере. После завтрака мы с ребятами некоторое время гоняем мяч на стадионе, а сразу после десяти возвращаемся в домик, берем плавки, полотенца и отправляемся на берег. По дороге встречаем отряд малышей и первый, который ведут Лариса, Катя и Лера. Кротко кивнув Александровой, я отвожу глаза. На ней микро-шорты, полностью открывающие ноги, и майка, завязанная узлом под грудью — вожделение к ней, которое я считал похороненным за два дня, просыпается с новой силой, и я чувствую, как кровь стремительно несется к паху, вынуждая меня выставить перед собой полотенце, прикрывая позорную реакцию собственного тела.
Несмотря на припекающее солнце, вода в озере бодряще прохладная, что мне, безусловно, на руку — одним махом я остужаю тело и голову. Мы с Пашей и Матвеем каждый делаем по одному заходу в воду с желающими искупаться, а потом падаем на полотенца, жарясь под горячими лучами.
