— Со мной все нормально. Правда. Это лишнее.
Хмуро смотрю на Александрову, которая с обреченным выражением крутится на кушетке, пока медсестра «Синички» хлопочет вокруг нее, измеряя температуру и давление.
— Сиди спокойно, — резковато бросаю я, раздраженный ее беспечностью. — И дай Римме Ивановне сделать свою работу.
Сейчас, когда Лера в безопасности, я, наконец, позволяю себе немного передохнуть. Эта пружина внутри, которая болезненно сжалась в тот момент, когда рано утром я открыл дверь и увидел на пороге встревоженную Катю, распрямилась. Но стало ли мне легче? Вряд ли. В голове все еще возникают беспорядочные картины того, что с ней могло случиться ночью в лесу. И от одной мысли, что я мог не найти ее так быстро, у меня на спине выступает липкий пот.
Я смотрю на склоненную белокурую голову, спускаюсь вниз по хрупким позвонкам, гипнотизирую взглядом шею, к которой прилипла влажная прядь, любуюсь ее лицом. На щеках все еще заметны высохшие дорожки слез, губы слегка дрожат, темные круги под глазами отчетливо контрастируют с бледной кожей. Если бы с ней что-то случилось…
Медсестра берет в руки стетоскоп и, замерев, посылает мне выразительный взгляд через плечо.
— Выйдите, молодой человек, — строго говорит женщина.
Я не хочу выходить. Естественно. Это глупо, но сейчас мне просто страшно спускать с Леры глаза, как будто она может исчезнуть, как делает это постоянно.
Мои взгляд находит встревоженные фиалковые озера — она смотрит на меня смущенно, напряженно и, наверное, немного подозрительно. Не удивительно после того, что я устроил накануне.
— Я жду, — напоминает о себе Римма Ивановна.
— Я буду за дверью.
Уже там, в коридоре, я устало закрываю глаза и сползаю по стене на пол. Голова разрывается от мыслей и вопросов. Многие из них я хочу задать Лере: кто постоянно ей звонит, почему она плакала, зачем на ночь глядя пошла гулять. На другие я бы хотел найти ответы в самом себе, потому что пока вопросов к себе у меня больше, чем ответов.
Где-то в отдалении хлопает дверь, слышатся торопливые шаги.
— Как она? — хриплый голос Панина разрезает тишину больничного крыла «Синички».
— С ней все будет в порядке, — отвечаю я, вставая на ноги. — Римма Ивановна ее осматривает.
Я все еще злюсь на директора за бесцеремонные слова, которые он сказал мне вчера, но сейчас это отходит на второй план. На его лице — тень неподдельного беспокойства и страха. Мне ли его не понять.
— Может быть, стоит отвезти ее в город? В больницу? — спрашивает он, заламывая руки.
— Давайте дождемся, что скажет Римма Ивановна, — предлагаю я.
Забавно, но моя первая реакция на случившееся — немедленно посадить Леру в машину и повезти в город, чтобы ее обследовали врачи. Сейчас, когда страх немного опустил, когда я своими глазами увидел, как профессионально выполняла свою работу штатный врач «Синички», я готов прислушаться и к самой Лере, которая убеждает, что в порядке, и к Римме Ивановне.
Панин опускается на кушетку у стены. Какое-то время мы сидим в тишине, которая позволяет слышать приглушенные звуки разговора за дверью, но разобрать слова не представляется возможным.
— Что с ней произошло? — спрашивает Панин, когда молчание затягивается.
— Как я уже сказал Паше, а он, я знаю, передал вам, Александрова неудачно вышла погулять. Нога в кроссовке провалилась и застряла между камней.
— Ох уж эта Лера, — раздраженно бормочет Панин. — Разве так можно: ночью соваться в лес?
— Ваша племянница полна сюрпризов, — с мрачной иронией замечаю я.
Директор снова вздыхает, потом вдруг кладет руку мне на плечо и крепко его сжимает, явно вкладывая в этот жест особый смысл.
— Спасибо, Кирилл. Просто спасибо.
Еще через пару минут дверь процедурного кабинета открывается. Я вскакиваю на ноги. Панин тоже поднимается и сталкивается нос к носу с врачом.
— Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, — говорит она вежливо, и еще до того, как Панин успевает что-то спросить, тараторит: — Все у Леры хорошо, не волнуйтесь. Она перемерзла и не выспалась, на ноге содрана кожа, но она молодая и здоровая, все будет в порядке. Сегодня я оставлю ее в больничном крыле — понаблюдаю за ее состоянием.
Пока директор слушает Римму Ивановну, я через ее плечо фокусирую взгляд на Лере. Она полулежит на кушетке с закрытыми глазами, словно боится взглянуть на меня и своего дядю, и один ее вид — такой беззащитный и трогательный, заставляет мое сердце болезненно сжаться.
Выслушав медработника, Панин заходит в кабинет и медленно опускается на кушетку рядом с Лерой. Он осторожно кладет ладонь ей на плечо:
— Напугала ты меня, Лерочка, — говорит он глухо.
Она открывает глаза и, склонив голову, трется щекой о его руку. Этот жест такой искренний и личный, что я внезапно чувствую себя здесь лишним.
— Знаю, дядя Дима. Извините меня.
Панин тяжело вздыхает и мягко целует ее в макушку.
— Сегодня отдыхай, а завтра мы поговорим. Хорошо? Расскажешь мне все про свою поездку и…
Лера вдруг резко вскидывает голову и ловит мой взгляд.
