Как только Софья Аркадьевна удалилась (покачиваясь и мурлыча себе под нос какой-то мотивчик), Степа плюхнулся на стул рядом с бабушкой.
– На, это, держи, – сунул он ей в руку Юлину записку.
Майя прочла. Воздела тщательно прорисованную бровь.
– Хм. Очевидно, это клиника в Израиле, где принимают раковых больных. И по сходной цене обещают им здоровье и счастье. Так?
Степа кивнул.
– И что я там забыла?
– Ну, ба! – растерялся Степа.
– Все, кому не лень, ругают нашу медицину, – фыркнула Майя. – Это же проще простого – обругать! А я в этой медицине проработала пятьдесят с лишним лет. И я скажу, что, несмотря на отдельные недостатки, у нас многое очень даже на уровне!
– Ну, ба…
– Прежде всего люди, – твердо сказала бабушка.
– А если это? Если заболит? Я читал где-то: один генерал застрелился. Ужас же. У него таблетки кончились, а ему не выписали, угу, говорят: идите туда и туда, соберите десять бумаг, ага, с печатями…
– Степа, не надо, – прервала его Майя. – Я получше тебя знаю ситуацию с морфином для больных. Это беда и позор, но я тебя могу успокоить: меня эта беда не коснется.
– Хорошо, – кивнул Степа, а потом испугался: – Ты что, ты тоже хочешь? Как генерал?!
– Господь с тобой. Просто у меня есть связи, и для меня эти пять бумаг с печатями делают по щелчку, – надменно сказала Майя. – Я без обезболивающего не останусь.
Степа встал, прошелся вокруг стола, взглянул на бутылку вина, поднял с пола отвертку и закрутил в руке.
– Надо что-то делать! Да. Не сидеть на месте! – сказал он. – Лечиться! И это самое, бороться! А если там, в Израиле, они что-то такое умеют? Такое, что ух! – и хорошо.
Майя смотрела на его метания молча и прохладно, будто не с ней это все происходило, будто не ее придавило страшное слово «рак».
– Я тебя немного дезориентировала, мой дорогой. Я вовсе не стою одной ногой в могиле, – спокойно сказала она. – Это всего лишь болезнь, серьезная, но не самая редкая в моем возрасте. И кстати, я уже лечусь.
– Постой, ты, это, ты в воскресенье сказала…
– Я была расстроена из-за вашей ссоры с отцом. Я преувеличила.
Степа замялся. Он испытующе смотрел на Майю, но по ее лицу ничего нельзя было понять. Ему бы хотелось поверить ей, но что-то мешало.
– Аа! Я понял. Ты не хочешь отцу говорить! – осенило Степу. – Из-за этого все. И «наша медицина – лучшая медицина в мире». Потому что на Израиль, угу, на Израиль, Германию, Францию, куда там, где лечат нормально? – на туда нужно деньги у отца взять, да. Рассказать. Ну-у, еканые фреймы, ба…
Из коридора донеслось пение приближающейся гостьи.
– Соне ни звука про болезнь! – успела предупредить ба.
– Как за Танаис рекой, да рекой, ски-ифы пьют-гуляют! – вошла Софья Аркадьевна с двумя чашками кофе. – Это тебе, подруга дней моих суровых, а это тебе, малыш, – она поставила одну чашку перед Майей, другую сунула в руки Степе, а сама села за стол и налила себе вина.
– Тебе бы тоже кофе не помешал, – неодобрительно сказала Майя.
– Ты как поболталась на стремянке, стала трезвая и скучная, – доложила Софья Аркадьевна. – А мое расписание требует праздника. Вот поеду завтра на дачу с Годзиллой и месяц кряду буду пай-бабушкой.
– Как знаешь, – махнула рукой Майя.
– Степан, хватит прохлаждаться! – воткнула в него тощий пальчик гостья. – Разберись с абажуром. Прими бой! Один на один, ты и абажур.
Степа вздохнул, допил кофе и пошел разбираться. Сначала, разумеется, отключил электричество, затем забраковал предложенную бабушкой отвертку и полез в старый чемоданчик с инструментами, нашел нужную, открутил и снял потолочную розетку… Знакомые действия успокаивали. Наконец громадный шелковый купол был аккуратно водружен на стол.
– Мне кажется, он великоват, – оглядывая оранжевого гиганта, сказал Степа. – Ты, это, промахнулась с покупкой.
– Не я. Богдан принес, – ответила Майя.
– Тогда понятно. Никуда без широких, угу, без широких жестов. Я все же советую сказать ему. Да, сказать.
Софья Аркадьевна встрепенулась:
– Что сказать?
– Так, ерунда, – качнула головой ба. – Ты не отвлекайся, вешай абажур.
– Ээ… этот? Ты уверена?
Степа покрутил в руках шелковый абажур цвета мандаринового ситро, с прихотливо разбросанным узором из дырок. Он сунул в две дырки пальцы и показал бабушке козу.
– Да… стиль гранж. Музыка подворотен, – скептически сказала Майя. – Пожалуй, я могу просто подарить его Богдану. Верни-ка на место мою прежнюю люстру! Она на балконе.
Через минуту Степа вернулся с трехрожковой люстрой. Три белых плафона, напоминавших лилии, были все так же белы, но одной из лилий не хватало значительного куска.
– Это не я кокнул. Это до меня.
– Бардак! – возмущенно воскликнула Майя. – Что мне теперь вешать?
– Купол Исакия? – спросил Степа, предлагая оранжевого гиганта.
– Да… Хотя нет.
Майя выбирала и передумывала, Степа сновал по стремянке то с одним абажуром, то с другим, то с люстрой, пока терпение его не лопнуло.
– Энд ов гейм! – и он стал прикручивать то, что было у него в тот момент в руках, а именно дырявую фамильную реликвию.
– А отцу ты, это самое, ты должна рассказать, – сказал он сверху, со стремянки.
Майя нахмурилась.
