– Что рассказать? – полюбопытствовала Софья Аркадьевна.
– Так, ничтожный вопрос. Даже беспокоить Даню этим не буду.
– Никакого беспокойства, угу. А вопрос в рр… рысаках! – Степу понесло. Прикручивая винты отверткой, он сыпал словами, игнорируя грозные взгляды Майи снизу. – Рысаки Рысаковичи. Одна, но пагубная страсть, да, ба ими заболела.
– Это эвфемизм? Неужели у моей душеньки появился молодой любовник? – захихикала Софья Аркадьевна.
– Если бы. Нет, обычные такие рысаки. Угу. Хочет купить одного местного, от сохи, а я ей говорю: заграничный рысак-то лучше.
– Что ты будешь с ним делать? – спросила гостья.
– Гарцевать, – каркнула бабушка.
– Гриву ему чесать, да, гриву чесать, – продолжал Степа. – Это есть такое направление: конетерапия. В вашем возрасте оно очень, это, полезное. Осталось только взять денег, да, денег у моего отца.
– Разумеется, я ничего брать не буду, – Майя прикрыла глаза ладонью.
– А я не это, я не понимаю, почему ты не хочешь ему рассказать, – упорствовал Степа.
– Степа, ты о правах личности слышал? У меня есть право своих… рысаков оставить при себе, и только я решаю, кому что буду рассказывать. Если ты уважаешь мое достоинство…
Степа воздел руки.
– Нисколько, нет! В смысле, нисколько не покушаюсь на твое это. Но почему?.. Трясешься над ним? Лишь бы не взволновать?
– Рысака? – удивилась Софья Аркадьевна.
– Отца моего, – сквозь зубы сказал Степа. – Да им хоть гвозди забивай, угу, хоть в футбол играй. Упругий чугунтий, редкий металл, от него все, это, отскакивает. Так что я предлагаю сегодня же, да, сегодня или завтра, как он к тебе придет, объявить.
– Эх, Степа… – вздохнула Майя.
– Я закончил, – сказал Степа, спускаясь со стремянки.
Софья Аркадьевна вертела острым носиком, переводя взгляд с одного на другую.
– Дурите вы меня, слабую женщину! – сказала она. – Ну и ладно. Я, Маечка, твоих рысаков уважаю, в отличие от младшего поколения. У каждого из нас могут быть свои рысаки в шкафу, а также их скелеты. Пойду опять варить кофе!
Майя послала ей благодарный взгляд, а когда подруга удалилась, зашипела на Степу:
– Больше ни слова! Чтоб никаких намеков, никаких, к черту, рысаков!
– Но это же! Это же! – шепотом запротестовал он. – Это вопрос жизни и смерти!
Он схватился за голову.
– Чушь, – шепотом отрезала Майя. – Не устраивай тут греческую трагедию! У меня хорошие врачи, есть все лекарства, я чувствую себя неплохо и собираюсь прожить еще долгие годы! Именно поэтому я не еду ни в какой Израиль. А если б захотела поехать, то поехала бы на свои!
– Неужели? Может, ты тоже, это, втайне миллионерша? Мадам Корейко? – язвительно сказал Степа.
Вместо ответа Майя встала из кресла (алый халат, доходивший до пола, колыхнулся императорской мантией) и подошла к стеллажу, где лежал ее планшет. Так небрежно, будто она всегда это умела, а не Степа обучал ее когда-то, повторяя одно и то же по двадцать раз, она открыла почту и предъявила ее внуку.
– Посмотри. На прошлой неделе было мне письмо от «Кингфиш Ассет Мэнеджмент». Да, открывай. Читай! – указывала ба. – И файл к нему приложен, выписка, ее тоже открывай.
Сначала шла блямба логотипа, официальное наименование и юридический адрес этого «Ассет Мэнеджмент», в общем, все как полагается, а затем черным по белому было сказано, что средства Майи Александровны Соловей (ничего себе! у нее есть средства!) на данный момент находятся в инвестфондах «Кингфиш-Черная металлургия», «Кингфиш-АйТи» и «Кингфиш-Высокодоходный». Степа был изумлен: сочетание бабушки и инвестфондов казалось столь же невероятным, как банк имени Майи Плисецкой. Но дальше шла совсем удивительная вещь – цифра. Итоговая цифирь – семнадцать тысяч пятьсот шестьдесят два доллара!
– Мадам Корейко, я это самое. Я снимаю шляпу, – сказал Степа.
– Ничего особенного, – пожала плечами Майя. – У меня всегда оставались деньги от того, что давал твой отец. Понятно, что банковские проценты даже инфляцию не догоняют. Вот, я стала деньги вкладывать. И даже немного заработала за последние пять лет. Я вполне самостоятельная женщина в финансовом плане.
Она говорила так легко, будто разобраться в инвестициях – самое заурядное дело для семидесятисемилетней женщины, прожившей большую часть жизни при социализме и сталкивавшейся с единственным финансовым институтом: сберкассой. Впрочем, его ба всегда была незаурядной! Да, пожалуй, это в ее духе.
Но если деньги у Майи были, если она могла позволить себе хоть Израиль, хоть Германию, но не ехала… Получается, ехать было не нужно? Получается, бабушка говорила правду: болезнь ее не так страшна, с таким раком – не раком, рачком, ха-ха! – справятся и врачи в Домске! Иного объяснения не было, если считать ба Майю хоть немного здравомыслящим человеком, а уж в здравом смысле Степа ей никогда не мог отказать.
Степа наконец почувствовал облегчение. Будто свинцовый сейф давил ему на плечи все эти дни, начиная с несчастного вечера воскресенья, и вот – убрался.
– Ты моя бабуленька-красотуленька! – обнял он Майю и спрятал лицо у нее за плечом.
– Да, это я, – с достоинством ответила ба.
