– Вы чувствуете поэзию этих мест? – подходя к двоим, воскликнула вторая женщина («Я знаю этот голос», – подумала Юля). – La poésie! La poéme! Этюды Тернера… Стихи Байрона…
«Это же маман!» – воскликнула про себя Юля. Между тем ее мигрень становилась невыносимой, а гул ощущался как жалящие касания проволоки.
– Аншанте, бабуля, – сказал мальчик.
Маман дала ему подзатыльник.
– Сколько раз тебе говорила, не зови меня бабулей! Ах, думала ли я, – взмахнула она блеснувшей перстнями рукой, – что окажусь на английских берегах?
«Продолжать?» – раздался мысленный вопрос.
Юля, изнемогая от боли, с радостью отрубила: «Хватит».
Взмах темноты – и она очутилась на стуле, в музейном подвале. В голове, как эхо, угасал давящий гул. Мигрень ушла, как уползающая по песку волна. Юля взглянула на часы – все тот же первый час дня. Похоже, ее путешествие продолжалось не больше нескольких минут. И это не было прежним перемещением в пространстве. Неужели орел показал ей… будущее?
Богдан бежал трусцой и одновременно щелкал пультом телевизора. Под ногами скользила серая лента тренажера, за окном июльское утреннее солнце поливало зноем московские Фили. Богдан нашел канал круглосуточных новостей, но через пять минут обнаружил, что бодрый, как чечетка, рассказ ведущего о греческом дефолте мешает ему думать про работу. Он переключил на «Дискавери», где в саванне львиная семья металась в клубах пыли и лучах африканского солнца, загоняя антилопу. Это куда лучше подходило для правильного начала утра. Пусть даже воскресного. По утрам теперь Богдан думал про работу – и в будни, и в выходные.
Больше месяца назад на дороге из Домска в Москву Богдана застиг звонок, связавший его с редким по нынешним временам чудом-юдом: инвестором. Инвестора звали Сергей Викторович Пароходов. Про него шутили словами Маяковского: «владелец заводов, газет – Пароходов». Начинал он с подмосковного заводика, выпускавшего колбасу; теперь этот завод превратился в заводище, бизнесом управляли наемные менеджеры, хваткие умники, только разменявшие четвертый десяток. А Пароходов, не унимавшийся в своем стремлении что-нибудь предпринимать и затевать, стал обвешивать свое дело всякими звонкими, дорогими и необязательными бирюльками, что он называл «поиском новых путей». То он покупал кулинарный журнал с намерением сделать его притчей во языцех для всех московских гурманов. То открывал сеть пельменных в космополитически-хипстерском стиле. То предлагал своим технологам изобрести веганскую колбасу из свеклы и моркови.
Новые начинания пока больше сжирали денег, чем приносили, но Пароходов не смущался. Денег ему хватало, а что он искал – так это движение, чувство, что он идет вперед. И вполне находил.
А теперь уважаемый Сергей Викторович проявил интерес к торговле вином и прочими изысканными дарами Европы, а именно к захиревшему бизнесу Богдана Анатольевича. Они встретились лично, и Богдан получил не то чтобы радужное, но спасительное для себя предложение. Через три дня люди Пароходова начали проверку всего бизнеса Богдана: от складов, заполненных нераспроданным вином и оливковым маслом, до верхних кабинетов с отчетами, контрактами, накладными и закладными. В числе уцелевших активов Соловья была одна винодельня – разваливающийся, большой каменный дом в два этажа, окруженный старыми платанами, и гектар земли, заросшей сорной травой так густо, что только взгляд знатока мог разыскать среди нее остатки виноградной лозы. Пожалуй, единственным достоинством этого владения было то, что оно находилось во Франции, в Провансе. Когда-то, когда были деньги, Богдан купил романтически обветшавшую винодельню. В фантазиях он уже представлял себя идущим вдоль ровных рядов винограда, пожимающим руку французскому старику-виноградарю, воображал, как он презентует московским друзьям бутылку вина с элегантной, украшенной гербами этикеткой и объявляет: «Мое. Мое, между прочим, получше будет, чем у Депардье».
