Ближе к восьми Юля возвращалась домой. К ней стремительно полз Яся, ее целовал Степа. У них были замечательные вечера: прыжки и скаканья, валяние по полу, выстраивание башен из кубиков, извазюкиванье щек в каше, плескания в ванной, распевание песен. В полдесятого вечера Юля скрепя сердце прекращала эту веселую карусель: спать! Яся поднимал визг, но потом успокаивался: ведь его ждало мамино молоко. Он сосал и постепенно засыпал у груди, но заснув, не отпускал Юлю, а продолжал сосать. Если она пыталась высвободиться, Яся просыпался и плакал. Поэтому младенец Ярослав держал ее на коротком поводке час или полтора (пока у мамы окончательно не затекал бок, плечо или рука), потом – о радость! – все же отваливался. Юля бежала в душ, затем скорей-скорей варила на завтра супчик, возвращалась в постель, ворочалась с боку на бок, думая о волшебном орле, о Степиной победе, о своих экскурсиях… засыпала… и, казалось, всего через пять минут сна ее будил громкий плач Яси: «Мама! Мама!» Яся снова приникал к ее груди и засыпал, через какое-то время ей удавалось освободиться, и она засыпала тоже, а потом – потом он снова ее будил, и снова, и снова – пять или семь раз за ночь, так что утром она вставала с косыми от недосыпа глазами.
Юля понимала, что дело в ней самой – в том, что она теперь еще больше времени проводит вне дома. Мама на полтора часа утром и на полтора часа вечером – этого Ясе, человеку одиннадцати месяцев от роду, было мало. Прилипая к ней по ночам, он утолял не голод и жажду, а свою тоску по ней. Но что же было делать?
Сейчас, сидя в прохладном хранилище, Юля задумалась: может быть, ей… нет, не уйти из музея, конечно, – столь резкие перемены ей не по душе, – но попроситься на полставки? Отказ от экскурсий она решительно отмела. Помимо удовольствия, эта подработка принесла ей ого-го какие деньги! За неделю – двенадцать тысяч. Еще три экскурсии – и будет столько же, сколько она получает в музее за месяц. А деньги для них совсем не лишние. Как поняла Юля, конкурсный приз, миллион, их семья в глаза не увидит, он пойдет на рекламу игры. И только когда сама мобильная игра начнет приносить какие-то деньги, Степа получит от этого процент. Кто знает, когда наступит этот золотой миг – через три месяца или шесть? А еду и подгузники нужно покупать сегодня.
Ладно, об этом позже.
– Здравствуй, о поразительный! – сказала Юля орлу.
Бронзовый орел молчал и простирал крылья, готовый отправиться в полет.
– Я так понимаю, что полеты по удивительным местам планеты закончены. Да-да, я сама виновата, полезла в твой механизм неуклюжими лапами… Но будущее? Это сильно. Меня как-то даже в дрожь бросает от такого.
Орел смотрел вперед равнодушно: мол, не хочешь – не летай.
– Да, могу не летать. И навсегда распрощаться с чудесным. Нет, не могу!
Ей показалось, что глаз орла блеснул: я знал, что ты без полетов не сможешь.
– Кстати, спасибо тебе за Англию! За то будущее. Это же роскошно, если мы через десять лет будем ездить в такие места… Степа, наверное, остался в отеле, спал допоздна, а мы с Яськой пошли гулять по берегу… М-м, тернеровские места! Мечта. Правда, выросший Яся – капризун еще тот. Не хочет он в математический класс, хм. Ну, возможно, мы тут еще что-нибудь поправим… Будущее ведь не вырезано топором? Можно поправить?
Орел молчал, но теперь в его позе Юле чудилось нетерпение, словно он хотел поскорей оторваться от своего пьедестала.
– Хорошо, – выдохнула Юля. – Рискну, – она быстро открыла нижнюю крышку и взялась за стрелку таймера. – Милый орел, покажи мне нас через… ну, через год.
Взмах темноты – и она оказалась посреди потрясающей красоты. Здесь безмятежно-голубое небо встречалось с синим морем. На волнах играли бриллиантовые блики, волны резал элегантный крошечный катер, а у горизонта маячило белое пятнышко парусника. Море начиналось внизу, у скал. Поднимаясь выше, скалы обрастали зеленью, а еще выше зелень превращалась в террасные сады. Через глянцевитую листву проглядывали желтые бока крупных лимонов. Дальше за складкой холма виднелся город с черепичными крышами, поднимался барочный собор с майоликовым, будто влажным синим куполом. К горному склону, как атласная серая лента, липла дорога, и по этой дороге вдоль моря мчались машины. Райскую картину портили лишь две вещи – тяжелый, сдавливающий гул и стремительно нарастающая головная боль.
