– Великолепно! – искренне ответила Майя. Она помолчала (стоит ли про это?), потом все же начала осторожно: – Я о том, что ты сказал днем… про отца… Я тебя понимаю. Я – тоже, было такое: плачешь, а внутри вопрос: «Почему ты нас бросил?» Хотя он не выбирал, когда умереть. Я знаю, такая обида на мертвых – не редкость… Мне Толя рассказывал, когда его отца забрали, он сам очень злился на него. Будто Альберт нарочно. Будто Альберт был действительно виноват, и его за дело арестовали, будто он был виноват в том, что от Толи отвернулись все школьные друзья, что он стал изгоем, а его мать продавала на рынке свои скатерти из приданого и распродала за полгода почти все ценное, чтоб у них был хотя бы хлеб на столе…
– Ни-ни-нихт ферштейн, – затряс головой Богдан. – Мама, какие скатерти? При чем тут скатерти?
– При том, что дед Альберт исчез, все равно что умер. Тогда уже знали, что из НКВД не возвращаются. Но он был не виноват в том, что исчез!
– Не спорю.
– И Толя, твой отец, он ведь тоже был не виноват, что той ночью в него въехал грузовик на скользкой дороге. А ты все винишь его.
Сын посмотрел на нее странным, изучающим взглядом, отвернулся к берегу, затем хмыкнул и повернулся к ней снова:
– Не спорю, я тонкая натура, но отнюдь не неврастеник. Ты, дорогая моя, нагородила фантазий. Для ясности: я имел в виду буквально то, что сказал. Отец нас бросил. Надеюсь, я не нарушу твое спокойствие, если сорок лет спустя сообщу: я подслушивал вас в ту ночь.
Майя смешалась. Если бы старческая кожа могла краснеть, она бы залилась краской, но вместо этого она почувствовала головокружение. Майя сморгнула и вцепилась в поручни крепче.
– Что… что ты слышал?
– Что он хотел уйти, ты его пыталась удержать. Даже прибегла к старому доброму шантажу: как же сын? Но папуля был человек твердый, его такой мелочью не возьмешь. Он сказал, что я – разочарование для него. Это я отлично помню…
Богдан замолчал, на его красивое лицо наползла тень. А Майя вглядывалась в сына, отчаянно ища признаки гнева.
– Что еще? – еле выговорила она.
– То, что он ушел от тебя в ночь с заранее собранным чемоданом.
С носа корабля донесся радостный визг Яси и взрыв смеха.
– Если б не тот грузовик, – сказал Богдан, – вы бы с отцом встретились следующий раз в зале суда, на бракоразводном процессе. Я так понимаю.
Майя облегченно прикрыла глаза. Слава богу, сын слышал не все. Ее корежило при мысли о том, что Богдан мог знать о ее измене. Не надо ту глупую ошибку выносить на свет. Она едва не пропустила мимо ушей прочее, что сказал сын, но вовремя спохватилась:
– Ты – разочарование? Толя не говорил такого!
– Ух-ха-ха! Да, он был ангелом с крыльями.
– Я, разумеется, не поручусь, я не магнитофон, чтоб помнить каждое слово. Он никогда так не думал про тебя! Даже если что-то ляпнул – только в запальчивости.
– Мог бы запальчиво помолчать.
– Лучше бы помолчал… – вздохнула Майя. – Мне жаль…
Ей было так жаль, что сын носил это в себе сорок с лишним лет. Теперь она понимала его пренебрежение отцом. Богдан пожал плечами, хмыкнул. Он сделал шаг от нее, но Майя удержала сына за руку.
– Ты не знаешь главного, Даня! Он ушел, действительно собрав чемодан. Но он через час позвонил мне с дороги. Ты уже спал. Толя позвонил мне, сказал, что разворачивается. Понимаешь, мы поссорились, но у нас и прежде бывали ссоры. Толя вспыхивал, потом остывал. Он развернулся. Он ехал домой – к нам с тобой, – когда в его машину врезался грузовик.
Богдан посмотрел на нее с укоризненной улыбкой.
– Мама, мама!.. – покачал он головой.
И ушел. Не поверил.
В понедельник утром Юля вышла из дома на пять минут раньше. Просто чтобы не спешить, чтобы пройти с удовольствием эту дорогу – по Гороховой на улицу Льва Толстого, потом по проспекту до главной площади города и через площадь, мимо белостенного кремля и его соборов, чувствуя дыхание реки, отзвук прохлады посреди затихающего августовского марева – к бело-желтому классическому особняку музея. Сегодня был ее предпоследний день на работе. Понедельник, вторник – и Юля перестанет быть своей в музее, и закончится та глава ее жизни, которая началась шесть лет назад… кстати, с помощью мамы, пристроившей Юлю сюда по знакомству.
Грусть была неизбежна. Было много хорошего в этой главе; прежде всего был покой, когда Юле нужно было спокойное место, а ведь это уже много! Оглядываясь назад, она видела себя хрупкой, как птичка-малиновка. Как было бы ей тяжело, если б ее тогдашнюю забросило куда-то, где коллеги грызутся между собой, где начальство выжимает все соки, где приходится сражаться каждый день. Малиновка бы не выжила. Тишина музейных стен была для нее спасением. Но теперь Юля чувствовала, что здесь ей тесно. И был в расставании с музеем – куда она пришла благодаря маман – особый привкус: словно она – девочка-подросток, решившаяся на бунт. Да! Я посмела! Выкинула свитер с маминого плеча, который носила, потому что «мама сказала», и теперь надену кое-что тако-ое! Ого-го какое, исключительно в моем стиле.
