В ответ на родительское «приходи опять», «да поскорее» я ответил: «Да, конечно». Ну как я мог после этого их бросить? Я представил, как они горюют в своей квартирке в Асакуса, хотя при желании могут и ко мне в гости приехать. Бросить их двоих, не попрощавшись, — прием эгоистической самозащиты. Какая разница, если я осунусь еще немного? И вообще — так ли необходимо беспокоиться за свою жизнь, брось я их двоих? Можно возразить: а Кей, а ее любовь? Так-то оно так, но я уже не могу доверять любви между мужчиной и женщиной.
Как и родительской любви. Но родители продолжают жить только для меня. Кажется, они — существа такие беспомощные, что отвернись я, и останется им лишь исчезнуть. Можно хотя бы попрощаться.
Поэтому вечером я предал Кей.
Потратив большую часть дня на план второй части, я позвонил Кей, убедился, что ее дома нет, и засобирался в дорогу. Но даже так мне показалось, что она откуда-то за мной наблюдает. Как бы прогоняя из головы эту мысль, я сказал самому себе: «А не поесть ли мне чего-нибудь вкусненького?» — и вышел в коридор.
Кей сейчас наяривает по клавишам компьютера в своей бухгалтерии продовольственной фирмы где-то на Цукидзи, и вряд ли может взять отгул специально, чтобы за мной наблюдать. К тому же я позвонил и удостоверился, что дома ее нет. Теперь можно не трястись, когда откроются двери лифта. Выйдя на улицу, можно не пытаться проскочить незамеченным под окнами. Но на самом деле я выскользнул на проспект именно в таком настроении — будто сбегал с уроков.
На удивление, потребовалось немало душевных сил, чтобы нарушить данное Кей обещание. А это значит, я люблю ее больше, чем мне кажется. Развалившись на сиденье спешащего в Асакуса такси, я вспоминал истовые, серьезные глаза Кей и ее белую попку.
— Отец, Хидэо, — крикнула наверху мать, едва я ступил ногой на лестницу. Поднял голову: она собиралась в магазин, весело кивнула мне и тут же скрылась из виду. Лишь ее голос слышался: — Хидэо пришел, отец.
Я хотел было сказать, что кричать не стоит, будут ругаться соседи, — но я даже не знал, слышат ли они этот голос.
Поднялся на второй этаж. Мать стояла перед дверью квартиры, лицо расплылось в улыбке:
— Ну, заходи.
— Здравствуй, — улыбнулся и я.
— Я это... схожу пока в магазин. Отец дома.
Разойдясь с матерью, я заглянул в комнату — отец развалился там на полу, обмахивая себя веером.
— Ага.
— Здравствуй.
— Будешь? Пивка-то?
Он шустро поднялся и распахнул холодильник.
— Потом, за едой.
— Да брось ты! Я с обеда лежу терплю. Мамашка бурчит, я дую сплошную воду, а от одной мысли о пивке все в животе урчит.
Показывали школьный бейсбол. Мы сидели перед телевизором, скрестив ноги, и пили пиво.
— С кем-нибудь играл?
— Во что?
— В карты.
— Не было времени.
— Тебе столько лет, а по-прежнему весь в делах. Постареешь, играть станет неинтересно.
— Давай сегодня поиграем в «ойтёкабу».
— Ладно, раз обещал. Кому скажешь — стыдоба да и только: единственный сын дожил до таких лет, а в карты не может. И красней за тебя потом.
Затем отец преподал мне увлекательный урок шулерства: показал «зеркало», «извлечение карты», «втирание», «сброс карты», «подглядывание». Когда вернулась мать, на полу стояло уже три пустые бутылки.
— Закажи что-нибудь с доставкой, мать.
— Да я тут всего накупила.
Я немного захмелел и, покраснев, улыбнулся матери. Враки все это. Ничего она не купила. Разыгрывает для меня спектакль.
— Стой, погоди, мама. Давай, действительно, закажи что-нибудь и поиграем в «ойтёкабу».
— В кого он такой уродился? Весь в папашку.
— Ну и что в этом плохого? На то он и родной сын, — сказал отец.
— Точно, закажем угря. Я угощаю. Не переживайте, зарабатываю достаточно.
— Тогда я схожу.
— Только не туда, — сказал отец. — Лучше в тот, что напротив «Кацумаса».
— Точно, зачем нам унагидон[15]? Если заказывать, то жареную печеночку, да самого угря и на вертеле, к нему супчику, ну, и рис, — подражая отцу, попробовал капризно сказать я.
Мать лишь весело заметила:
— Помечтайте там, на пару, — и замолчала. Заказав еду, она вернулась, и мы принялись играть в карты. Они оба играли быстро и умело.
— Чего копаешься, ну, скоро ты? Может, лучше составишь? Чего шепчешь, говори громче, нужно тебе или нет... — Они разошлись не на шутку, забыв, с кем играют. Я поражался: мать беззаботно и вместе с тем уверенно пользовалась карточным жаргоном. Вся такая ладная, энергичная женщина.
Отец ел угря и проникновенно говорил:
— Были б мы живы, разве бы так жили. Да-а, ничего не поделаешь...
— Да и не годится учить картам двенадцатилетнего мальчика, — вторила ему мать.
— Только, как бы это сказать, цель человеческой жизни, моего бытия...
— Мудреные ты слова говоришь.
— Помолчи! Можно подумать, я не читал этих ученых книжек. Я далек от этого, но пока еще разбираюсь, что хорошо, а что — плохо.
— Тогда говори нормально, как обычно.
