Взгляд у него стал каким-то совсем несчастным. Может, он не любит детских стихов?
— Да не знаю! — ответил я. — Пушкина! Маршака! Этого… Рабиндраната Тагора!
— Зачем? — переходя на взвизг, спросил Андрей. Задёргался, словно пытался в воздухе отбежать от меня. — Кстати, ты любишь Тхакура?
— Не люблю! Не знаю, откуда имя выскочило! Но каждый раз, когда вы мне читаете стихи, я словно что-то новое понимаю.
Андрей вскинул руку и замахал ей, призывая меня остановиться. Наморщил лоб. Пробормотал, будто вспоминая:
— О, всеединство разума, духа и бренной плоти! Тайна жизни, которая в вечном круговороте…[12]
Он уставился на меня. Чтение стихов явно приводило его в чувство. Потом медленно покачал головой:
— Нет, нет, дорогой мой друг! Тебе уже не помогут чужие стихи. Может быть, они были важны раньше, пока искал дорогу… но теперь ты должен осознать себя сам. Понимаешь?
С неожиданной силой он схватил меня за плечи, выронив при этом свой разноцветный галстук, и тот стремительно унёсся вниз.
— Ничего я больше не могу тебе сказать, ничего не могу дать, я сломаю твой смысл, понимаешь? — выкрикнул он. Его глаза сверкнули, и я вдруг растерянно осознал, что этот смешной нелепый человечек был взят Прежним в свою личность вовсе не по родственным связям — плевать Прежним на отцов и детей, и не смеху ради — плоховато у них с чувством юмора. Каким бы мирным литературоведом он ни был в прошлой жизни, но человеком очень неоднозначным. — Ты не должен был вообще ввязываться во всё это, но раз уж влез, то сам исправляй! Только ты сможешь!
Словно для убедительности он ещё несколько раз потряс меня. Так, что у меня что-то в шее хрустнуло, был бы обычным человеком — точно бы сломал позвонок. А потом, отпустив, растерянно посмотрел на свои ладони.
— Хорошо, — сказал я. — Хорошо, только вы меня больше не трясите так, ладно?
— Простите… простите, Максим… Супермакс…
— Мы опускаемся, — сказал я.
Тучи были уже где-то совсем близко, а горизонт выпрямился.
Что же это получается, Высшему хватило эмоциональных слов Андрея, чтобы перестать выпрашивать помощь?
Или он получил что-то, чего я сам ещё не понял?
— Не знаю, что на меня нашло… — извиняясь произнёс Андрей. — Максим, я прошу меня простить, накатило…
Я хотел было сказать, что на меня так накатывало, когда в меня вселялся Высший. Но не стал. Хватит с него волнений.
— Ничего страшного! — сказал я, когда мы нырнули в мокрый серый ком облаков. — Вы правы, мне надо думать самому, а не искать подсказок!
Кажется, Андрей успокоился.
— Галстук я уронил, — вздохнул он. — Сгорит в плотных слоях атмосферы… Как мне к Жене-то идти, без галстука?
— Он у вас на шее, — сказал я. — Очень хорошо завязан, кстати.
Андрей скосил вниз глаза, приподнял разноцветную ленту, хмыкнул.
— Да… а ещё пятно от портвейна исчезло… хотя и незаметно было, но очень любезно с вашей стороны… благодарю, Супермакс…
У меня были очень серьёзные сомнения в том, что мой Высший хоть как-то был к этому причастен. Но спорить я не стал.
Мы вынырнули из облака и плавно опустились на то же самое место, откуда нас выдернули к звёздам. Так плавно, что я не сразу осознал, что под ногами уже твёрдая земля.
— Как хорошо, как хорошо-то! — воскликнул Андрей. Рухнул на колени и стал целовать землю. Не картинно, а искренне, словно космонавт, вернувшийся после года на орбите, или моряк, выброшенный штормом на берег. Я всё-таки отвёл взгляд — и обнаружил стоящую метрах в десяти пожилую женщину, оторопело глядящую на нас.
Ну точно — наблюдала спуск из поднебесья.
Уж не знаю, что меня дёрнуло, но я развёл руками и негромко сказал:
— На минуточку, проведать…
Женщина часто-часто закивала, потом развернулась и пошла в сторону, всё ускоряя шаг. Ну всё, породил кладбищенскую легенду.
Андрей встал, отряхнул с колен мусор, спросил:
— Я могу идти?
Что бы там ни мелькало на миг в его глазах — явление Высшего или отголосок Прежнего, частью которого он недавно был, оно уже ушло.
— Идите, — сказал я ласково. — Женя ждёт, уверен. А как тут к электричке пройти?
Я чувствовал, что доступные мне чудеса на время кончились.
Высший во мне не исчез, но словно бы притих.
— А тут рядышком! — обрадовался Андрей. — Вот, по тропинке, туда, там храм увидишь, а дальше уже подскажут…
Когда я уходил через кладбище, под тихий шелест дождя, то один раз обернулся. Андрей пил из фляжки, запрокинув голову. Угробит он себя всё-таки.
То, что под лёгким, но непрерывным дождём на меня не упала ни одна капля, я понял, только дождавшись электрички и войдя в вагон. Я оставался неприлично сухим. Надеюсь, заметившие решили, что у плаща был капюшон или я накрывался зонтом — люди вообще очень невнимательны.
На возникший у меня под ногами пятиконечный орик тоже никто внимания не обратил. Шикарный орик, между прочим, яркий и чистый.
Я наступил на него и аккуратно раздавил.
