Большая часть города гудела от простого, хаотичного шума человеческих желаний. Но в одном месте… в одном месте он почувствовал странную, идеальную гармонию, которая была так же неуместна в этом городе, как алмаз в куче навоза.
— Туда, — сказал он, указывая в сторону самого бедного и самого грязного района города. В трущобы.
Трущобы Золотого Предела называли «Дном». Это был лабиринт из покосившихся, построенных друг на друге лачуг, где жили те, кого город перемолол и выплюнул. Здесь царили нищета, болезни и отчаяние.
Но когда Кайен и Лира вошли туда, они увидели нечто иное.
Дети, которые должны были быть больными и голодными, смеялись и играли. На их грязных лицах не было отчаяния. Старик, который, судя по всему, умирал от кашля в углу, дышал легко и ровно. Грязные лужи на улицах были полны не нечистот, а чистой, прозрачной воды, в которой плавали крошечные, светящиеся рыбки.
— Что здесь происходит? — удивилась Лира.
— Он, — ответил Кайен.
Проводник был здесь. Он не строил дворцов и не превращал свинец в золото. Он «исправлял» то, что считал неправильным. Он видел болезнь и стирал ее. Он видел печаль и превращал ее в радость. Он видел грязь и делал ее чистой.
Он был богом трущоб.
Они нашли его на маленькой, замусоренной площади в самом центре Дна. Он не был кристальной фигурой. Он принял облик простого, молодого юноши с добрыми, любопытными глазами, одетого в чистые, но простые одежды. Он сидел на ящике, а вокруг него собралась толпа детей, которых он развлекал, превращая обычные камни в живых, порхающих бабочек.
Он увидел Кайена и Лиру, и его лицо озарила радостная, искренняя улыбка.
«Летописец! Друг!» — прозвучал в их головах его мысленный голос. — «Я рад, что вы пришли. Посмотрите! Я учусь. Я практикуюсь. Я делаю этот мир лучше!»
Он указал на здоровую, смеющуюся толпу.
— Я изучил концепцию «счастья». Она мне нравится. Я дарю ее этим людям. Разве это не прекрасно?
Кайен смотрел на эту идиллическую картину, и его сердце сжималось от ужаса.
— Ты не понимаешь, что ты делаешь, — сказал он, подходя ближе.
«Почему? Они были несчастны. Теперь они счастливы. Это простое уравнение».
— Ты не даришь им счастье, — объяснил Кайен. — Ты стираешь их боль. Ты стираешь их воспоминания. Ты отнимаешь у них их собственный опыт, заменяя его простой, бездумной радостью. Ты превращаешь их в кукол.
Проводник нахмурился. Концепция была слишком сложной.
«Боль — это плохо. Счастье — это хорошо. Я убираю плохое и даю хорошее. Это… эффективно».
— Ты нарушаешь баланс! — вмешалась Лира. — Если ты заберешь у них всю печаль, они разучатся ценить радость! Если ты излечишь все болезни, они перестанут бояться смерти и станут безрассудными!
«Интересная гипотеза», — ответил Проводник. — «Нужно будет ее проверить. Возможно, на более крупной модели».
И в этот момент Кайен понял, в какой они ужасной опасности. Проводник был не злым. Он был абсолютно, божественно логичным. И он был готов «проверить свою гипотезу» на всем городе. Или на всем мире.
— Ты должен прекратить, — твердо сказал Кайен.
Улыбка исчезла с лица Проводника.
«Прекратить? Но я только начал. Я еще не изучил столько интересных концепций. Ревность. Предательство. Война. Говорят, они приносят самые сильные… эмоции».
Он встал. Дети вокруг него, словно почувствовав перемену в настроении, замолчали и испуганно попятились.
«Вы научили меня, что опыт — это ключ. Я не могу прекратить свой урок. Но… вы можете присоединиться ко мне. Станьте моими первыми учениками. Вместе мы сможем переписать этот несовершенный мир. Сделать его… логичным».
Это было его предложение. И его ультиматум. Либо они присоединяются к нему. Либо они становятся препятствием на пути его «учебы».
А препятствия, как он уже понял, нужно устранять.
Предложение Проводника повисло в воздухе, простое и чудовищное. Кайен посмотрел в его ясные, любопытные глаза и увидел в них не зло, а нечто куда более опасное — абсолютную, бесстрастную логику, лишенную эмпатии. Проводник был как гениальный хирург, который готов препарировать живого пациента, чтобы понять, как устроено его тело.
— Мы не можем к тебе присоединиться, — спокойно ответил Кайен. — Потому что то, что ты делаешь — неправильно. Несовершенство, боль, страдания — это тоже часть истории. Часть того, что делает нас людьми. Стереть их — значит стереть и нас самих.