Пухлый человечек в светло-голубом костюме заморгал беспомощно, перевел взгляд с Баума на меня и обратно, будто в надежде, что один из нас успокоит его, скажет, что мы просто пошутили.
— Блефуете, — произнес он наконец. — Точно, это блеф. Вы нарушаете мои права.
— Заткнись ты, — прикрикнул на него Баум неожиданно грубо, — Здесь я сам решаю, какие у кого права. Твои отпечатки пальцев совпадают с отпечатками из досье Симянского — его судили в сорок шестом за сотрудничество с немцами и за грабеж имущества евреев, приговор — десять лет тюрьмы. Компьютер все как есть доложил, можешь на него жаловаться, сколько влезет.
— Я должен поговорить со своим адвокатом, — произнес арестованный упавшим голосом. — Ни единого слова без него не скажу, но предупреждаю, что ваше поведение приведет к серьезным для вас последствиям.
Мелкие капли пота выступили у него на лбу, и он снова взглянул на меня, будто ожидая сочувствия.
— Уведите его, — устало промолвил Баум, вызвав сотрудника. — Допрос продолжайте. Когда он поумнеет, дайте знать. И если он готов на компромисс, то пусть поторопится, потому что я сделки заключаю только в первый день.
Говоря все это, Баум уже и не глядел на задержанного.
— Поверить не могу… — начал было тот, но Баум не дал ему договорить.
— Уберите его отсюда, я занят, — и небрежно махнул рукой в сторону двери. Сотрудник крепко ухватил Радеску за рукав и буквально выдернул его из кресла.
— Может, что и выйдет, — сказал Баум, когда мы остались одни, — Но особых надежд на это пресмыкающееся возлагать не стоит. Надо ещё что-нибудь предпринять. Например, пообедать. Пусть сюда принесут.
За обедом, состоявшим главным образом из сосисок с капустой, Баум сказал задумчиво:
— Сейчас, пожалуй, сыграем в очко с Альбером. — И добавил:
— Все это дело в любую минуту может рухнуть, и я вместе с ним.
— Мне известно, как вы рискуете. Вашим нервам позавидовать можно.
Баум улыбнулся:
— Иной раз приходится рисковать. Только не думайте, что у меня приступ англо-французской дружбы или что я изображаю из себя эдакого крестоносца борца за справедливость. Рискую, потому что убежден: сейчас проиграешь, потом хлопот будет куда больше.
— Лично для вас?
— Для страны. И соответственно для меня тоже. Я эти понятия стараюсь не разделять.
— Я не спрашиваю, почему вы действуете так, а не иначе, хочу только сказать, что я вам признателен за сотрудничество.
— Признательность вашу принимаю, но мотивы у нас разные, — сказал он, — Пока интересы наших стран совпадают — отлично. Просто великолепно. Но если они разойдутся — тут уж не обессудьте.
Он сложил крест-накрест вилку и нож на тарелке, отодвинул её, наполнил свой стакан. И тут же позвонил по внутреннему:
— Шавана сюда.
Когда того привели, Баум жестом предложил ему сесть.
— Мне право жаль, Альбер, что такой у тебя выдался неудачный день. Надеюсь, теперь мы договоримся и разойдемся по домам, к нашим женщинам.
— Сильно сомневаюсь, — Шаван пожал плечами.
Баум пододвинул к нему бокал с вином и продолжал негромко:
— Утром я тебе сказал, что это дело имеет европейский аспект. Ты не отреагировал — может, просто не знал об этом или подумал, что я блефую. Но это не так, Альбер. Я тебе кое-что расскажу — имей в виду, я многим рискую, если ты обманешь мое доверие. Но и ты рискуешь. Если, выслушав меня, захочешь и дальше молчать и спустишь на меня этого своего Леннуа, то через какое-то время тебя обвинят в том, что ты работаешь на русских американские друзья тебя так подставят, что не отмоешься. — Баум помолчал ожидая ответа, но не дождался и продолжал:
— В деле замешаны Хенк Мант и ЦРУ, но не это главное. Если вообще оно существует, это дело, то обернется оно против русских. Маршан — по своей воле или вопреки ней — работал и на них тоже. Ты этого, конечно, не знал. Но я-то знаю, и, стало быть, ты, связавшись с теми, кто всеми силами препятствует разоблачению Маршана, фактически действуешь в интересах советской разведки. Кстати, один из их агентов счел за лучшее поскорее ретироваться. Вчера вечером исчез… Не так уж глупо с его стороны…
— О ком ты говоришь?
— О Жюле Робертоне.
— Первый раз слышу.
— Возможно. Но это уже неважно. Сам знаешь — в таких случаях замаранными оказываются все, кто хотя бы косвенно был связан с агентом. Когда все это разнюхают газетчики, им понадобятся жертвы. Как обычно. Теперь рассуди, дорогой Альбер, сколько народу занимается расследованием. В этом здании в данную минуту несколько десятков человек. И кто-то из них наверняка назовет твое имя и при этом добавит: только я вам ничего не говорил. Может, даже кто-то из моих людей: захочет заручиться любовью прессы или отдать должок, ну, ты знаешь…
Шаван залпом выпил вино и протянул Бауму пустой бокал.
— Блефуешь, Альфред. Правительство не жаждет видеть в газетах имя Маршана.
