Меня навеки позабудь.
И вынут нас из-под обломков,
поднявши на руки каркас.
Взовьются в небо «ястребочки»,
В последний путь проводят нас…'
Петру на этой войне не повезло. Первый боевой вылет, первый бой и тяжёлое ранение вкупе с ожогами рук. Медики грозятся после излечения отправить парня обратно в Союз. А может, и повезло, кто знает? Может, жить останется, раз уж сумел не погибнуть и даже приземлиться на республиканской стороне фронта. Альберт Баумлер так не смог: его парашют опустился у фашистов. Светлая память хорошему парню…
«И 'похоронка» понесётся
Родных и близких известить,
Что сын ваш больше не вернётся,
В дом не приедет погостить.
И мать-старушка зарыдает,
Слезу с усов смахнёт отец,
И лишь невеста не узнает,
Каков был лётчика конец…'
А ещё повезло лейтенанту, что неподалёку оказался медбрат и готовая к отправлению в Эскориал санитарная машина, переделанная из древнего грузовичка «Пежо», выпущенного сразу после Первой мировой войны.
А вот я угодил сюда не сразу.
Посадил своего «Дельфина» я исключительно на морально-болевых, пропахав фюзеляжем канаву метров в тридцать. Ещё хорошо, что между фашистами и республиканскими позициями в этом конкретном месте нейтральная полоса пролегла по полям местных крестьян. Вот в выложенную из камней по европейской традиции межу промежду двумя такими полями я со всей дури и врезался. Тряхануло знатно!
Очухался довольно быстро. Смотрю: самолёт, конечно, побит крепко, но огня-дыма не ощущается. Зато хорошо слышна суматошная стрельбы — винтари да пулемёты грохочут чуть ли не над головой. Глянул назад: голова бортстрелка откинута на левое плечо, закопченный ствол «Браунинга» вздёрнут к небу… А на расстоянии метров ста пятидесяти, может, чуть больше — чьи-то бошки в круглых касках и серых военных пальто. Да понятно, чьи: синьоры итальянцы решили к «Грумману» подобраться. У них, говорят, большие премии за головы лётчиков платят. Добытчики, мать иху римскую…
Вылез на крыло, пригнувшись, чтоб не вписаться башкой в верхнюю плоскость, сместился к кабине бортстрелка. У Энрике левое плечо в крови, куртка изодрана, но вроде как живой, хрипит что-то на своём. Извини, браток, малость попозже с тобой займёмся. Хватаю ручку пулемёта, поднимаю казённик — ага, отстреляно меньшеполовины ленты.
Блин, неудобно-то как наводить в позе крякозябры…
Ничего, ствол — в сторону синьоров понаехавших. Предохранитель уже сдвинут. Выжимаю спуск — и несколько крупнокалиберных пуль мчатся в сторону позарившихся на нас фашистов. Вторая очередь, третья… Вот четвёртая — точно, в цель! Отсюда видно, как тулово муссолиниевского вояки аж подкидывает над землёй, буквально разрывая на части. Зрелище не для барышень…
Хлопок по ноге снизу:
— Ола, камарадо пилото!
Гляжу — под крылом стоит, пригибаясь, чтобы максимально прикрыться фюзеляжем чернобородый мужик в желтовато-оливковом пальто и в берете с о звёздочкой на голове, в руке — уже знакомый мне польский карабин.
Наш.
— А, салуд, браток! Лезь сюда!
Держась левой за бортик кабины, наклоняюсь и подаю мужику вторую руку. Сообразительный! Хватается за неё и тут же оказывается рядом со мной на крыле. Тычу пальцем на Энрике:
— Херида. Аюда![2]
Ну правда — сообразительный помощник у меня образовался! На пару мы, кряхтя, вытаскиваем Росаса Кастельяно сперва на плоскость, потом бородач, спустившись на грязную землю, принимает раненого и, аккуратно его опустив, принимается колдовать с его плечом. Я же возвращаюсь к систематическому гроблению итальянских фашистов при помощи американского пулемёта. В процессе отмечаю минимум два попадания, хотя допускаю, что их было и больше, просто цели не успевали дёрнуться, а тихо-мирно отправились к своему еврейско-католическому богу, не создавая толкотни и паники.
Увы, но патроны закончились полностью. Пришлось вытаскивать пулемётный замок, спрыгивать с ним на землю и вместе с бородатым парнем перетаскивать Энрике через полуметровый заборчик. Потом — тридцатиметровый спринт пригнувшись с раненым до проволочного заграждения, затем ещё двадцать до бруствера — и падение живым мешком в скопившуюся на дне траншеи холодную жижу.
А потом было отражение атаки, где я стрелял из карабина погибшего интербригадовца.
Потом вторая атака — и я вдруг подтаскиваю квадратные коробки со снаряжёнными лентами к пулемётному гнезду, где вижу здоровяка-пулемётчика с очень знакомым, хотя и изгвазданном в грязи и копоти лицом. И только после соображаю, что это ни кто иной, как Степан Пивторачоботка, бывший махновец и бывший мелкий бизнесмен из Нью-Йорка вцепился в деревянные рукоятки «максимки».
Краткое приветствие, мгновения опознания, радостный хлопок по плечу — и я вновь бегу на пункт боепитания за патронами.
А потом эти сволочи притащили откуда-то гаубицы — и вот…
Это уже второй мой госпиталь на этот раз. Маленький снарядный осколок каким-то невыразимым способом ухитрился при взрыве угодить сзади-снизу в револьверную кобуру, пробить насквозь деревянные щёчки на рукояти «нагана» и, миновав почку, пройти мне сквозь брюшную полость и раскрошить нижнее ребро.
