Вы думаете, московская Красная площадь — самая большая в России? Значит, вы ни разу там не бывали. На самом деле её можно пересечь, не торопясь, минут за пятнадцать вдоль, да за три минуты — поперёк.
Суета приготовлений к готовящемуся здесь параду войск Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Рабоче-Крестьянского Красного Флота и последующей демонстрации трудящихся началась намного раньше рассвета. Гудела мотором, проезжая туда-сюда по брусчатке для наведения «шика-блеска» моечная машина ПМ-4 из Московского управления благоустройства, работящие мужички из Наркомата связи доводили до ума репродукторы, установленные за зубцами кремлёвской стены и среди архитектурных украшений зданий ГУМа и Исторического музея. Во время запланированных мероприятий через них будут транслировать речи стоящих на трибунах Мавзолея Ленина руководителей партии и государства, приветствия идущим в колоннах людям, торжественные и радостные песни.
'Звонки как птицы, один за другой,
Песни летят над советской страной,
Весел напев городов и полей —
Жить стало лучше, жить стало веселей![1]'.
Но пока что репродукторы молчат, чтобы не тревожить предутренний сон живущих в небольших служебных квартирах на территории Московского Кремля[2].
За работягами ненавязчиво присматривают подтянутые молодые люди в форме Наркомата ВнуДел. Впрочем, пока что Москву укрывает ночная темнота, развеиваемая лишь редкими маломощными электролампочками в окнах, поэтому цвета основного поля петлиц и выпушки не разобрать. И редко кто из гражданских во тьме отличит чекиста от красного командира РККА.
Двое мужчин, нагруженные продолговатыми чехлами и парой старорежимных чемоданчиков-саквояжей, с какими представители «высшего среднего класса» Российской империи путешествовали «по столицам, да по заграницам», а неистовые эсэровские боевики перевозили предназначенные для терактов браунинги и самодельные «адские машинки», в сопровождении человека с отличной военной выправкой в комсоставском обмундировании подошли к неприметной дверке служебного входа Исторического музея. До революции за ней, должно быть, располагалась дворницкая московского Английского клуба, сейчас же в помещении сидят дежурные милиционеры, охраняющие исторические реликвии и прочее казённое имущество. Короткий решительный стук. Снова. За дверью раздаются шаги, приподнимается изнутри металлическая крышка с тиснёной по меди надписью «Для писемъ и газетъ»[3]. В прорези угадывается пара глаз.
— Что такое? Чего стучишь? — голос недовольный. До смены ещё часа три, а в предрассветное время спать тянет особенно сильно. Так-то можно, хотя и запрещено, прикемарить, сидя на стуле, но вот же: ходят тут всякие, стучаться… А вдруг проверяющий пожаловал? Всё-таки Первое мая, дата! А начальство перед датами его начальство гоняет, как бобиков, оно в такие дни особенно говнистое…
— Открывайте! Приказано оказать содействие киносъёмке первомайского парада!
— А чего ночью? Кто приказал? — Милиционер явно решил «тянуть волынку», чтобы хоть так насолить припёршимся не ко времени чужакам.
— Замнаркома НКВД приказал! Ты открывать будешь, твою ж оглоблей через коромысло⁈
Голос ночного гостя стал начальственно-раздражённым.
— Без письменного приказа не могу, товарищ! Не положено!
— Вот же глядь! Да есть приказ! Товарищ Гиршович, — обратился военный к одному из спутников, — покажите приказ этому Фоме неверущему!
В следующую минуту бумажный прямоугольник слегка забелелся в ночной темноте:
— Вот, читайте, пожалуйста, товарищ милиционер!
— Да как я прочту! Темно ж на улице!
— Зато внутри у вас лампочка светит! — Вновь вступил в разговор мужчина в форме. — Открой да и почитай! Тем более, ты не один там, товарищи подстрахуют, если вдруг меня боишься. — На сей раз тон его был язвительно-весёлым, но и раздражение не исчезло.
— Ага, сейчас!
Полторы минуты спустя дверь служебного входа была открыта и пришедшие оказались с глазу на глаз с парой молодых — не старше двадцати пяти — милиционеров в летних белых гимнастёрках.
— Вот вам приказ! — Военный взял из рук Гиршовича бумагу и протянул милиционеру. — Подпись смотрите! Сам Курский[4] приказал, а вы тут муйню разводите!
Изучать оттиск печати, размашистую подпись и особенности шрифта пишущей машинки парни не стали: посмотрели для общего сведения и вернули приказ назад.
— А всё-таки зачем ночью-то? Работники музея утром придут. Они и в праздник работают, потому как граждане после демонстрации не только водкой отмечают, но и в музей культурно отправляются. День отдыха только вчера был[5]. Что сейчас тут делать?
— Ничего. Товарищи Гиршович и Довженко музейским[6] товарищам не помешают. У них распоряжение — произвести киносъёмку военного парада и демонстрации сверху, потом всё это войдёт в кинофильму. Для чего киностудией выделены два съёмочных аппарата иностранного производства. Приобретены за валюту, понимать надо!
— Да вы сами подывытэсь, товарышы! Якщо хочете, мы и вас у кино знимемо — але лыше писля того, як демонстрация закинчыться. — Сделал разрешающий жест в сторону поставленных на пол саквояжей названный Довженкой.
