Ночь была длинной. Он рассказывал с самого начала: про Юру, про компанию в подвале, про стрелки за кинотеатром. Слава смеялся с истории про взрыв в ванной комнате, сочувствовал, когда слушал про клей и бесполезные попытки борьбы с чужой зависимостью, показательно цокал, когда Лёва привёл Якова в подвал и целовал перед Шевой («Вот ты засранец», - улыбаясь, предосудительно качал головой Слава). Большую часть историй Слава время от времени комментировал словами: «жесть», «м-да уж» и «пиздец» (последнее – только про драку с битами за гаражами), но, когда Лев подобрался к тому самому дню, к «лучшему дню его жизни», Слава, ощутив нарастающее напряжение, придвинулся ближе и прислонился щекой к Лёвиному плечу.
С большими паузами, передышками и нервными шутками («Он плохо кончил»), Лев рассказал Славе о последней ночи с Юрой, о следующем утре, об известии о смерти. Слава заранее понял, к чему придёт эта история, поэтому даже на хорошей её части, на поцелуях и прикосновениях под одеялом, он сказал: «Это кошмар, мне так жаль…». И когда Лев договорил, он повторил ещё раз: - Это кошмар.
Лев согласно кивнул, чувствуя, как Славины руки сходится вокруг его талии, прижимая ближе к себе. Он придвинулся, обнимая Славу одной рукой за плечи.
- Лев, я думаю, такое тяжело пережить даже взрослому, - проговорил Слава. – Я не буду никак оценивать его поступок, потому что не хочу тебя задеть, но я злюсь.
- На кого? – не понял Лев.
- На Юру.
- За что? Он был несчастен.
- Я не про то, что он сделал с собой, – ответил Слава. – А про то, что он сделал с тобой.
Лев и сам думал об этом не раз: что это за выходка с особой жестокостью? Наверное, если бы не совместная ночь накануне, он бы пережил произошедшее легче, быстрее бы нашел ему объяснения (скорее всего, свалил бы всё на наркотики) и не мучился годами от вопросов, кто виноват и мог ли он что-нибудь сделать. Но теперь это было невозможно выкинуть из головы, из души, из себя – Юра поселился в нём навеки. Слава обречен делить Лёвино сердце вместе с ним: Лев чувствовал, как с каждым днём у Славы становится больше места, а у Юры – меньше, но это как скамейка: рано или поздно Юра останется сидеть на самом краешке, но никогда не уйдет.
Слава отпустил его, встал с дивана и со словами: «Я забыл тебе кое-что отдать» вышел в коридор. Лев слышал, как он возится с карманами куртки, шуршит фантиком от сникерса, гремит ключами, и, наконец, вернувшись, он протянул ему фотографию – точно такую же, какую Лев выкинул в реку, только целую и невредимую. Лев осторожно взял её пальцами и осмотрел: было видно каждую пору на Юриной коже, каждую трещинку на сухих губах. Что за чудеса реставрации?
Лев поднял взгляд на Славу:
- Где ты это взял?
Тот, спрятав руки за спину, будто провинившийся ученик, пояснил:
- У Кати оказалась точно такая же фотография. Я сделал с неё копию.
- Зачем? – спросил Лев, чувствуя, как начинает тонуть в благодарной нежности к Славе.
- Глупый вопрос, - прямо сказал Слава. – Затем, что тебе это важно.
Лев, поднявшись с дивана, обнял его, зарываясь лицом в непослушные густые волосы.
- Спасибо, - прошептал он.
Он больше не будет носить эту фотографию в бумажнике – он давно хотел перестать, давно говорил себе, как это странно и глупо выглядит, но не решался переложить фотографию в другое место. Теперь он убрал её в сторону, на журнальный стол, а после – уберет в шкаф к своей маленькой коллекции снимков: в основном то, что нащелкала Карина, некоторые фотографии Пелагии и мамы. Если у него когда-нибудь появится альбом с фотографиями, он обязательно вклеит туда Юру, но вот так вот, у самого сердца – больше носить не будет.
«Это не значит, что я хочу тебя забыть, - виновато пояснил он Юре, откладывая его фотографию. – Это значит, что я хочу тебя отпустить».
А ещё ему вдруг запоздало (очень запоздало!) сделалось стыдно за то, что он украл эту фотографию у Юриных родителей. Ведь мог бы точно также, как Слава, попросить снять копию и вернуть – неужели они бы отказали? А так он их как будто обворовал… И теперь, когда он знал, что Юрин отец не прожил и года после смерти сына, а мать – всего пять лет, ему казалось, что в этом есть и его вина, его равнодушная к их горю рука, забирающая фотографию, биту – всё, что он посчитал важным для себя и почему-то неважным для них.
Они снова оказались на диване и снова Слава прильнул ко Льву, тепло задышал ему в шею.
- Это ведь не вся история?
Лев покачал головой:
- Нет, вся история ещё впереди.
- Дай угадаю: она про Якова? Вы встречались?
- Угадал.
И он продолжил: про неожиданную дружбу с Катей на фоне сдачи совместных тестов на ВИЧ, про помощь Якова, про их школьные отношения, и, конечно, про первый постыдный эпизод насилия: когда он пришёл к нему домой с битой, выяснять, с кем Яков проводит время. Льва подбадривали комментарии Славы по ходу повествования («Вот мудак, вот сволочь, вот козёл», - говорил он про Власовского, слушая о его ревностных провокациях), и потому к теме насилия Лев подобрался с надеждой, что Слава его если не поддержит, то хотя бы поймёт.
