На четвертый день Слава пришел без предупреждения. В восемь вечера, когда Лев читал учебник по судебной медицине, стараясь не смотреть в телефон в ожидании новых сообщений, в дверь неожиданно позвонили. А за годы жизни в этой квартире ему всего два раза неожиданно звонили: в первый раз соседи с просьбой сделать больному ребенку укол («Вы же врач»), а второй раз полиция с вопросом: «Извините, тут наркоман не пробегал?». Поэтому он, представляя очередные странные беседы с соседями или, того хуже, представителями власти, решил, что не будет подходить к двери.
«Взрослых нет дома», - мысленно усмехнулся он.
Но звонивший был требовательным и никуда не уходил. После того, как на дверном звонке сыграли простенький мотив «Кузнечика», Лев заподозрил, что что-то не так. Сложно было представить, что менты играют с ним в «Угадай мелодию».
Он вышел в коридор, посмотрел в глазок и, разглядев в полумраке знакомую лохматую голову, быстро крутанул завертку на двери. Слава деловито улыбался, привалившись к косяку, и когда Лев невольно улыбнулся в ответ, он кивнул:
- Рад, что тебе понравился концерт.
- Почти Рахманинов, - и губы растянулись в улыбке ещё шире.
Слава указал подбородком за спину Льва:
- Пригласишь?
- Конечно, - он отошел в сторону, отворяя дверь.
Внимательно наблюдая, как Слава разувается, вешает куртку на крючок, идёт мыть руки, комментирует по пути «лютый дубак», приглаживает мокрыми ладонями торчащие волосы, Лев крутил в голове беспокойную мысль: «Он не поцеловал меня, когда зашёл. Всегда сначала целовал, а теперь – нет».
Слава вышел из ванной, прижался ко Льву, сомкнул холодные пальцы на его затылке и, потянувшись на носочках, коснулся губ долгим поцелуем. Сразу стало очень спокойно.
- Сделаешь мне чай? – спросил Слава, разомкнув поцелуй.
Его дыхание обожгло губы и Лев почувствовал приятную тяжесть внизу живота. Сказал, отстраняясь:
- Конечно.
Когда Слава разместился на кухне и легонько застучал пальцами по столешнице, в ожидании чая, Лев заметил, что его перламутровый лак куда-то пропал. Перехватив его взгляд, Слава виновато пояснил:
- Мама заставила стереть. Сказала, что ей стыдно, могут увидеть её подруги, соседи, и решить, что ей наплевать на моё воспитание.
Лев всё ещё внутренне не был согласен, что красить ногти – это подходящее «украшательство» для мужчины, но эти слова про стыд и подруг его задели. Стало обидно за Славу.
- Она про тебя знает?
- Нет. А твоя про тебя?
- Нет.
Они помолчали.
- Сестра знает, - сказал Лев, чтобы показать, что не такой уж он зашоренный, он умеет в этом... признаваться.
- Моя тоже, - улыбнулся Слава.
Лев покивал: это было очевидно.
Он поставил кружки на стол и, придвинув одну из них к себе, сел напротив Славы. Тот сказал: «Я хочу закончить разговор» и у Льва пробежали мурашки по затылку. А когда он что-то чувствует затылком – это всегда к неизбежным неприятностям.
- Сначала про изнасилование, - начал Слава, и Лев сразу принялся за чай, пытаясь спрятаться за кружкой и горячим паром. – Это ублюдский отвратительный супернеадекватный поступок, и я не буду делать вид, что это не так.
Каждым определением он будто отвесил ему по пощечине: первая, вторая, третья и «я не буду делать вид, что это не так» – финальный удар под дых. Лев внутренне сжался.
- И я хочу, чтобы ты честно со мной об этом поговорил, - Слава попытался поймать взгляд Льва. – Ты можешь? Только честно.
Лев поставил кружку на стол и отвел взгляд:
- Куда деваться…
- Мне важно понять, почему в тот момент ты выбрал именно такой вид насилия.
- Я был пьяный, я ничего не выбирал, - устало ответил Лев.
- Я понимаю, но ты мог снова его избить. Почему не сделал этого?
Он уже начал мечтать, чтобы этот разговор поскорее закончился
- Я не знаю. Я возбудился и решил, что это удачный момент для секса.
- И ты не понимал, что это не секс?
- Наверное, нет.
- Я не верю.
Лев беспомощно развел руками, оправдываясь:
- Я был пьяный.
- Но ты же чувствовал, что что-то не так? – настаивал Слава. – Или он перед каждым вашим сексом отбивался? Ты как-то объяснял себе, почему он сопротивляется?
Лев честно попытался воспроизвести события того дня: он помнил собственную злость – теперь он видел её ярко-алым пятном, ярче, чем возбуждение, ярче, чем другие чувства. Пока Лев думал, что ответить, Слава задал новый вопрос:
- Ты считаешь себя помешанным на сексе?
Стало не на шутку обидно: что за вопрос, он же почти шаолиньский монах!
- Конечно нет.
- А по твоей версии всё случилось, потому что ты не смог справиться с возбуждением, когда был пьяный. Это странно для человека, который может терпеть больше пяти лет.
- Ты меня в чём-то подозреваешь? – начал злиться Лев. – Я всё рассказал, как было.
- Я верю, что всё так и было, - ответил Слава. – Просто мне кажется, что ты сам не понял, почему сделал это.
- Да? Ну так объясни мне, раз такой умный.
- Ты хотел его унизить.
Лев прыснул: не то чтобы он этого не понимал. То есть, ясное дело, отношения у них были накалены, наверное, он что-то такое вполне мог хотеть: унизить, обидеть, отомстить за собственную уязвленную гордость.
