Лёва вышел следом за ним, поднял амбарный замок с земли, начал закрывать дверь и чуть не прищемил пальцы от неожиданности. За дверью, забившись в угол, сидел Шева – они с Яковом не заметили его сразу: при открывании двери Шева оказывался в своём углу, как в укрытии. Обхватив руками острые коленки, он поставил на них подбородок и слегка покачивался, чуть не плача. Лохматый, с грязными разводами на щеках (пыль и слёзы?), в полосатой футболке и джинсовых шортах Шева вдруг стал выглядеть гораздо младше своих лет, и у Лёвы от его вида заныло в груди – ну, как будто он обидел ребёнка.
Наклонившись к нему, Лёва мягко спросил:
- Ты чего?
Заметив Шеву, Яков замер на верхних ступенях и вежливо уточнил:
- Всё хорошо?
Шева поднял на Лёву сердитый взгляд и буркнул:
- Я думал, ты мне друг, — затем злобно глянул на Якова. — А ты чё встал? Иди к бабуле, Власовский, у тебя очко сломано.
- Я тебе друг, - терпеливо ответил Лёва, жестами показывая Якову, что ему и правда лучше уйти. Он, пожав плечами, подчинился.
- Ты меня битой шандарахнул, — напомнил Шева.
- Ты из-за этого расстроился?
- У меня кровь так хлестала…
- У тебя сосуды слабые.
- А ты чё, врач? – огрызнулся Шева, поднимаясь с земли.
Протиснувшись между дверью и Лёвой, Шева, заходя в подвал, едко спросил:
- Как прошло гомотраханье?
Когда он это сказал, Лёва сразу увидел его прежним: помятым, грубым, туповатым, и секундная жалость прошла, как ни бывало.
- А тебя оно задевает? – холодно уточнил Лев, наблюдая, как Шева тянется к своей «нюхательной» полочке.
- Вот ещё! – шурша целлофановыми пакетами, прыснул Шева. – Какое мне дело до твоих извращений!
Он раскручивал трубу с фасовочными пакетиками, пытаясь оторвать их по шву, но из-за резких движений целлофан рвался прямо в его руках, он кидал испорченные пакеты на пол, злился, и снова начинал отрывать, и опять промахивался мимо шва, и так раз десять, пока Лёве не надоело наблюдать за этим.
Пройдя в подвал, Лёва вырвал пакетики из рук Шевы.
- Если тебя это не задевает, то почему ты психуешь?
- Я не психую! – выкрикнул Шева, психуя. – Думаешь, меня волнует этот очкастый уродец, которого ты выбрал?
- Ну, знаешь, мог бы за меня порадоваться. Как друг.
- Чему порадоваться? Что у тебя нет вкуса?
- Не надо так о себе.
Шева, срывающимся на слёзы голосом, жалобно спросил:
- Зачем ты его сюда привёл?
Лёва растерялся.
- Ты первый начал.
- У нас что, соревнования? – всхлипнул Шева.
- Не знаю, - тихо ответил Лёва. – Тебе видней, что у нас.
Шева, смахнув рукой слёзы, замолчал. Лёва наблюдал, как он разворачивает пакет, откручивает колпачок от тюбика с «Моментом», густо выдавливает его содержимое. Лёва осторожно взял Шеву за руку, чуть выше запястья, и умоляюще произнёс:
- Юра…
Шева замер, подняв глаза.
- Между нами что-то происходит, – продолжил Лёва. – Давай поговорим об этом.
Шева, одёрнув руку, закрутил тюбик обратно и поднёс пакет ко рту. Лёва, не скрывая досады, спросил:
- Нет?
Шева, прикрыв глаза, отрицательно покачал головой и вдохнул. Еще какое-то время Лёва следил, как сжимается целлофан от Шевиного дыхания, а затем, развернувшись, ушёл, оставив Юру одного.
Лёва и Шева [11-13]
Лёва всю ночь не мог уснуть. Думал.
Сначала думал о Власовском: что это между ними было и зачем?
Лёва удивлялся, как ничего не изменилось. Раньше казалось, что первый секс меняет всё: жизнь, мысли, тебя самого. А он остался прежним, только появилось тошнотворное чувство стыда. За тот мокрый поцелуй перед Шевой – особенно стыдно.
Потом он думал о Шеве. За свои четырнадцать лет Юра ни словом, ни намёком не дал понять Лёве, что он
Он подглядывал за девчонками в раздевалках вместе с Шевой, он выдумывал, что ему нравятся Маша, или Даша, или Саша, и ещё кто-нибудь там, он уже и забыл все их имена. Когда Грифель принёс в школу игральные карты с изображениями голых женщин, он, как и все парни, стоял возле парты и оценивающим взглядом проходился по глянцевым фотографиям. Он привык смеяться над сальными шуточками в компаниях и даже научился шутить их сам. Иными словами, он полностью приспособился, и теперь, понимая это, всё чаще возвращался к словам Власовского.
«Мне противны такие, как ты… Которые ко всему приспосабливаются…»
Что ж, Яков не просто раскусил его ориентацию, он раскусил всю его личность – до самого ядра.
Может ли быть такое, что Шева тоже ко всему приспособился? И почему у него это так хорошо, так естественно получилось? Лёва ведь всему «нормальному» у него научился. И, может быть, немного у отца – но точно не по той части, что касается женщин.
