Разговор получился простой и короткий. Шевина мама встретила Лёву в махровом халате, бигудях, с белой кремообразной жижей на лице, но даже в таком виде казалась симпатичной, молодящейся, и Лёву задела её ухоженность: она была непозволительно благополучна для такого разговора. Подумал: окажись она алкоголичкой в замызганном цветастом платье, он бы на неё меньше злился за всё, что происходит с Шевой.
- Ой, привет, Лёва! – заулыбалась она. – А Юры дома нет… Но проходи, возьми тапочки.
Лёва посмотрел на любезно подставленные ему пушистые тапки и, сунув руки в карманы джинсов, хмуро сказал:
- Тёть Свет, я ненадолго. Проходить не буду.
Юрина мама заметно напряглась, но улыбаться не перестала:
- Да? Ну хорошо… А что ты хотел?
- Поговорить о Юре, – чтобы не ходить вокруг да около, Лёва выпалил, как есть: – Он употребляет наркотики.
У неё дрогнули уголки рта: быстро поднялись вверх, потом опустились, потом снова поднялись вверх, но уже плавно, как в вымученной улыбке.
- В смысле? – переспросила она. – Это какая-то шутка?
- Это не шутка.
- Мальчики, если вы проспорили…
- Это не шутка и мы не проспорили! – повысив голос, сказал Лёва. – Я серьёзно. Он нюхает клей. И, наверное, не только…
- Что значит «не только»?
- Проверьте его вены.
- Лёва, ещё раз говорю, если…
Он уже знал всё, что она хочет ему сказать. Поморщившись, перебил:
- Тёть Свет, я бы не стал с таким шутить. Проверьте вены, – он отступил на шаг, взялся за перила и, на всякий случай, вкрадчиво попросил ещё раз: – Пожалуйста.
Лёва не удивился, когда вечером, часов в восемь, кто-то позвонил в дверь. Не удивился и тому, что разглядел через дверной глазок в тусклом свете подъездной лампочки Шеву. Устало подумал: «Сейчас начнёт ругаться и драться», вздохнул и начал открывать дверь. Он был готов потерять дружбу с Шевой навсегда, он наконец-то сделал этот выбор.
Но то, что было дальше, сбило Лёву с толку. Потому что Шева, виновато глянув на него из-под спадающих волос, негромко сказал:
- Привет. Хочешь зайти в гости?
- Э-э-э… - растерялся Лёва. – То есть, да. Но… зачем?
- Меня завтра увезут в больницу.
- В какую?
- Для торчков.
- Оу… – Лёва не понимал, стоит ли делать вид, что он не причём. Судорожно выдохнул: – Понятно.
- Мама вены проверила, – с тоской в голосе объяснял Шева. – А про клей я сам признался потом.
Лёва догадался, что она ничего ему не рассказала. Не рассказала, что Лёва его выдал. Ну, конечно, наверное, хотела выглядеть внимательной матерью – хотя бы перед собой.
Они поднялись на четвертый этаж, к Шеве. Весь вечер занимались привычными глупостями, словно это самый обыкновенный день: по очереди играли в «Джима Червяка» на Сеге, посмотрели по телеку «Багровый прилив», соревновались кто быстрее выпьет стакан со спрайтом (выпив половину, Шева начал смеяться, и он полился у него из носа). Ближе к одиннадцати тётя Света постелила Лёве на полу в Юриной комнате: она складывала ему импровизированную кровать из диванных подушек. Это тоже было привычным, Лёва сто раз оставался у Шевы ночевать.
Непривычное началось потом, ночью. Когда во всей квартире погас свет и Лёва нашёл удобное положение на своих трёх подушках, он почувствовал, как Шева дотронулся до его плеча. Открыл глаза, повернулся к кровати друга и разглядел в темноте блестящие Юрины глаза. Тот попросил: - Иди ко мне.
Лёва ощутил ленивую усталость: он кое-как устроился, а теперь опять вставать… Но поднялся и сел на край Шевиной кровати.
- Что такое? – шепотом спросил он.
На Юру и раньше иногда находила какая-нибудь глупость: подозвать к себе, потом сказать: «Ничего» и заржать. Лёва и сейчас этого ожидал. Но Шева распахнул своё одеяло и сказал:
- Ложись со мной.
Лёва растерялся:
- Ты… Ты чего?
Шева, не отвечая, сердито моргал блестящими глазами. В темноте Лёва толком не понимал, что выражает лицо Юры и, надеясь, что он правильно его понимает, осторожно лёг рядом. Кровать была узкая и приходилось жаться друг к другу, чтобы не свалиться.
Приподнявшись на локте, Лёва сделал то, о чём давно мечтал: запустил руку в Шевины волосы, убирая пряди со лба. Той ночью от Юры пахло клубникой и мятой, а не клеем, как в последнее время. В след за Лёвиной рукой, Шева задрал голову, выгибая шею, будто подставляя её для поцелуя, и не зная, как расценивать это движение, Лёва медлил, не решаясь коснуться её губами. Ему хотелось спросить, что происходит, и в то же время он боялся разрушить происходящее своими вопросами.
Не дождавшись поцелуя, Шева опустил голову и внёс ясность:
- Сделай то же самое, что ты делал с Власовским.
Лёва не сдержался от улыбки. Понадеявшись, что в темноте не видно, как он обрадовался этой просьбе, Лёва сдержанно спросил:
- Что именно?
- Ну а чё вы там делали, - буркнул Шева, на секунду снова став грубым и неприветливым.
- Лучше скажи, чего хочешь ты.
Он молчал. У Лёвы от волнения заходилось сердце, мысленно он обругивал сам себя: «Блин, ты его так спугнёшь, придурок, вот щас скажет, что ничего не хочет». Шева сказал по-другому:
- Я не хочу говорить такое вслух.
- Говорить не хочешь, а делать хочешь?
- Мне плевать, я завтра умру.
