У них с папой была одна общая черта: они оба не любили женщин. Но если Лёва просто не испытывал к девушкам никакого
- Чё ты пугаешься, я же пошутил! – противно гоготал он.
У Лёвы кулаки сжимались от его «шуток». Конечно, может быть, дело было не в ненависти к женщинам. Может быть, отец просто ненавидел всех, без разбору. Это тоже было похоже на правду.
Однажды за завтраком Лёва попытался с ним поговорить. Ему вдруг стало интересно, о чём можно беседовать с таким человеком, как его отец. Мама чувствовала себя неважно (третья беременность давалась ей нелегко) и к завтраку не вышла. Отец жарил себе и Лёве с сестрой яичницу и бурчал что-то про «бракованную бабу», которая ему, бедному, досталась.
- А ты любишь маму? – негромко спросил Лёва. Вопрос пришёл на ум сам по себе.
Отец удивленно посмотрел на него:
- Ты чё, ахренел?
Лёва сначала подумал, что «ахренел», поскольку позволил себе засомневаться. Но оказалось, что по другой причине.
- Неприлично у отца такое спрашивать.
- Неприлично? – переспросил Лёва, думая, что ослышался.
- Естественно, - произнёс отец, неприятно свистя буквой «с». – Сам должен понимать.
Лёва догадывался, что нарывается, но уже не мог отступить:
- Я не понимаю, почему про любовь – неприлично. Я же не что-то такое имею в виду… Я про чувства.
На слове «чувства» отец резко обернулся на Лёву, вперившись в него злобными глазёнками. Он тяжело дышал от негодования, словно сын позволил себе смачно выругаться при нём. Тыкая в сторону Лёвы железной лопаткой, он, сквозя агрессией, проговорил:
- Про чувства будешь с тёлками своими разговаривать, когда дорастёшь, понял? А со мной про чувства не надо.
Лёва почти не слышал, что он говорит. Смотрел на лопатку и думал: «Хоть бы по лицу не врезал ею, а то будет ожог». Отец не врезал, пронесло.
Глядя на отца Лёва иногда задумывался, каким бы он сам стал мужем и папой, если бы мог любить женщин. Может, его бы тоже потянуло их бить, называть «бракованными», говорить сыну, что «чувства – это неприлично». Может, какой-то девушке очень повезло, что она никогда не встретит Лёву, никогда не выйдет за него замуж, никогда не родит ему «выкормышей».
Но иногда ему казалось, что зря он голубой. В смысле, что он не так уж и безнадежен, как муж, он мог бы сделать всё по-другому: в его семье было бы «прилично» любить друг друга и дети бы назывались детьми. «Выкормыши» - вот что по-настоящему «неприлично». И тогда становилось почти до слёз обидно, что он голубой, что эта идиотская семья – всё, что ему досталось, и он никогда не переиграет её по-другому.
В таких мыслях, рассуждениях и воспоминаниях прошла вся ночь. А утром он проснулся всё с теми же тревогами, всё с тем же едким чувством стыда за вчерашнее.
Он наугад достал из шкафа серую хлопковую рубашку, надел джинсы, в которых обычно рассекал по улице, и почувствовал в кармане ключи. Нащупав их рукой, задумался: что теперь делать-то? Вальтер и Грифель вчерашнюю выходку ему не простят. А если расскажут Каме – простит ли он?
Он решил, что была не была: в подвал сходить всё равно придётся. Но на выходе из квартиры услышал знакомый скрип резиновых подошв: Шева бежал вниз по ступеням с третьего этажа.
Увидев его, Лёва упёрся одной рукой на перила, а второй – на стену, преграждая лестничный проход.
- Юра, давай поговорим, - попросил он.
Шева, не глядя на него, нервно ответил:
- Хватит меня так называть.
- Но тебя так зовут.
Не дав никакого ответа, Шева проскользнул под Лёвиной рукой к ступеням, но он успел перехватить его за запястье и с жаром заговорил:
- Пожалуйста, не уходи, давай всё обсудим!
Шева попытался выдернуть руку, но Лёва крепко его держал.
- Я не хочу говорить.
- Пожалуйста.
- Я. Не. Хочу! – с расстановкой сказал Шева. Последнее слово – выкрикнул.
- Мне кажется, у тебя тоже ко мне… что-то есть. Просто скажи мне, что это.
Шева презрительно скривился:
- Что-то? Ты себе сам чё-то придумываешь, я не такой, как ты, меня вся эта твоя херня извращенская не волнует, - он чуть ли не выплюнул эту фразу Лёве в лицо. И снова задёргался: – Блин, отпусти меня, ёбаный ты гомик, сука.
Лёва резко выпустил Шевину руку и тот чуть не полетел вниз с лестничного пролёта. Удержавшись за перила, он с возмущением поднял взгляд на Лёву:
- Ахерел?
- Сам попросил отпустить, - спокойно ответил Лёва.
Шева выдохнул сквозь зубы:
- Как же я тебя, блин, ненавижу.
- Ненавидишь?
- Ненавижу! – выкрикнул Шева и его голос гулким эхом отлетел от подъездных стен.
Тогда Лёва заметил, что Шева чуть ли не плачет: отворачивается и прячет мокрые глаза. И, хотя ему тоже захотелось плакать, он постарался говорить спокойно:
- За что?
