На поминках Юры всего этого оказалось выше крыше: и тоски, и алкоголя, и слёз. Дядя Миша, сидевший во главе стола, выглядел пьяным ещё до начала, а тётя Света, Юрина бабушка и две каких-то женщины, наверное, тоже родственницы, плакали почти без перерыва, вспоминая, как Юра делал то или сё. Вспоминали обычно что-нибудь хорошее, от чего сначала начинали улыбаться или даже посмеиваться, а потом неожиданно плакать. Видимо, как и Лёва, заново проживали Юрину смерть.
Лёва сидел за столом молча, стараясь не слушать этих разговоров. Ему было непонятно: зачем специально собираться и травить себе душу?
К середине трапезы тётя Света встала из-за стола, вытащила с антресолей семейный альбом с фотографиями, и он пошёл по рукам: все начали выискивать фотографии с Юрой, обсуждать, где и когда они были сделаны: «А помнишь, ты тогда забыла его из садика забрать?» - «Да, я в тот год так много работала». Они посмеивались, будто это было чем-то забавным, а Лёву потряхивало от злости: он до сих пор помнил Юрин взгляд из-под длинных мокрых ресниц, когда всех детей забирали родители, а он оставался последним.
Неожиданно альбом передали и Лёве, предлагая посмотреть. Он пролистал больше для вида – рассматривать всерьёз было бы слишком больно. На многих фотографиях, особенно совсем детских, он заметил самого себя. Самая ранняя совместная фотография была датирована летом 1983 года – им обоим на ней чуть больше полугода: два карапуза сидят на диване, вцепившись с разных сторон в трубку игрушечного телефона. Было заметно, как Лёва проигрывал в этом конфликте: Юра родился раньше на два месяца и тогда ещё выглядел крупнее, а потому, видимо, отбирал игрушки гораздо проворнее.
Лёва, разглядывая снимок, с надеждой подумал о совсем магической, может быть, даже мистической вещи: вот бы прошедшие дни не проходили навсегда. Может быть, прошлое где-то есть, может быть, оно существует в каком-то другом, отдельном мире, и не исчезает насовсем? Хорошо было бы, если бы эти два малыша всё ещё сидели где-нибудь там, в тёплом летнем дне восемьдесят третьего, на старом диване в Юриной квартире, дрались за телефон и даже не подозревали, что один из них не доживёт до пятнадцати. Было бы хорошо.
В конце альбома Лёва нашёл фотографию: она была вложена отдельно, а не приклеена к шероховатым страницам, как все остальные. Он сразу узнал, что это за фото – портретное, девять на двенадцать, специально для школьного альбома. В мае приходил щелкать фотограф, мол, девятый класс, первый выпускной…
Фотография была хорошая, профессиональная, и, наверное, самая свежая из всех Юриных фоток. Она гораздо больше подошла бы для памятника, но Лёва понимал, почему тётя Света и дядя Миша её не выбрали – на ней явно прослеживались следы Шевиной зависимости: тёмные круги под глазами, впалые скулы, землистый цвет лица.
Подняв глаза на остальных за столом (никто на него не смотрит?), Лёва быстро схватил фотографию и сунул её в задний карман джинсов. На секунду ему стало стыдно за свой поступок, ведь это, скорее всего, действительно было последнее Юрино фото, но тут же он с обидой подумал: «У них целый альбом его фоток, а у меня – ничего».
Конечно, про «ничего» – не совсем правда. Какие-то детские точно нашлись бы. Но тех, где Юра выглядел бы точно таким, каким запомнил его Лёва в последние дни – действительно не было.
Лёва первым решил покинуть поминки (уж слишком неуютно он чувствовал себя в компании плачущих родственников) и, уходя, совершил ещё одну кражу: стащил из шкафа с обувью биту. Об этом даже подумать ничего не успел – стащил и всё, как клептоман, патологически тянущий в руки всё, что ни попадя. Фотографию спрятал среди тетрадей – там же, где свой первый стих, а биту убрал в шкаф с одеждой.
Периодически Лёва вспоминал тот снимок из лета восемьдесят третьего, задаваясь нешуточным вопросом: а сам-то он до пятнадцати доживёт?
На последнем обходе Лёва спросил у врача свой диагноз, тот ответил: вегетососудистая дистония. Звучало страшно, но всё равно не так страшно, как ВИЧ. Он чувствовал себя обманщиком. Должен ли он был сказать врачам, что, может быть, подцепил эту хрень? Могла ли из-за вируса подскочить температура? И могла ли снизиться обратно, если ВИЧ неизлечим?
Теперь он жалел, что так плохо слушал всех этих приглашённых волонтёров из СПИД-центров, которые вместо уроков физкультуры или труда что-то долго и сложно рассказывали про ВИЧ, пока они с Шевой на последней парте играли в крестики-нолики. Ни черта непонятно. И самое главное, непонятно, что теперь делать.
«Что делают люди, когда узнают, что могут быть заражены?»
«Идут проверяться, наверное», - отвечал он сам себе.
«А куда?»
«Может быть, в больницу»
«В какую? В любую? И как это будет выглядеть? Я должен буду прийти и сказать, что подозреваю у себя ВИЧ? Они спросят почему, а что я отвечу? Что спал с парнем? Что за жесть…»
