— Никакого агентства здесь никогда не было, — сказала княгиня скрипучим высоким голосом. Она сейчас назовет меня по имени, похолодела я, и тогда… — Здесь, на этом самом месте, в семнадцатом веке стояла усадьба моего убиенного прапрадеда, а за содеянное над ним злодеяние и над внучкой его Анной, моей прапрабабкой, их, низких негодяев, и забрала всех милиция! — Прибавила княгиня и ее обширное тело прошествовало мимо стоящих машин и скрылось в арке.
…и тогда я потеряю сознание, запоздало прозвучало в мозгу.
Я шла по центральному проспекту. Старые серые кирпичные дома двумя мрачноватыми рядами выстроились по обе его стороны. Блуждающие огни витрин делали проспект почему-то еще более хмурым. Мне вдруг показалось, что я иду по этому проспекту в с е г д а. Что больше ничего не было со мной никогда — я просто ступала по этому тяжеловзорому проспекту, у которого нет ни начала, ни конца. И меня охватило вдруг такое горькое, страшное отчаянье. Мне захотелось, чтобы наконец все кончилось. Ноги мои почти бежали. Но душа цеплялась за каждый куст, за форточку любого приоткрытого окна. Пусть все кончится! Кончится! гудело и звенело в мозгу! Я больше так не могу! У Филиппова дочь! Карачаров оказался банальным ловеласом! О как все было мерзко — его мертвый мокрый поцелуй! Я ототкнула его! О, сколько ненависти прочитала я в его глубокого запавших глазах. Его руки, длинные, точно у обезьяны, упали мне на плечи — и страшная тяжесть наваливалась на меня.
— Ты — медиум, — произнес он. — Я все понял: именно в этом разгадка твоего таланта. — И он захохотал, мне сделалось страшно, его почти белые жуткие глаза глядели прямо в меня.
Сегодня я написала заявление об уходе из института по собственному желанию. Я принесла листок в приемную Карачарова. Секретарша хмыкнула, на миг скрылась за дверью его кабинета и вышла с подписанной бумагой.
Я — свободна.
Во дворе было темно и пустынно. Ночь?
Я приостановила-с и посмотрела в высь: желтая Луна стояла над моим родительским домом, не освещая ни его, ни двора-колодца, — ее ядовитый желтый фонарь качался только в моем окне.
И вдруг я поняла: это не Луна, это свет.
В моей квартире кто-то есть!
Поднимаясь по облупленным ступеням, я уже ничего не боялась.
Я слишком много пережила. Я пережила свою боль. Свою вечную боль. Я похоронила ее. Она покинула мою душу. Моя душа — чиста и свободна.
На желтой трубе.
Черное, искаженное безумием, лицо Филиппова мелькнуло, но тут же его заслонило лицо другое: прелестное, молодое, женское лицо. Оно смотрело из открытой двери квартиры с сочувственной, нежной улыбкой.
— Дарья!
— Ты звала меня, сестра, и я здесь.
Старое кресло пахло мышами. От этого неприятного запаха я очнулась. А может быть, и даже, наверняка, от непрерывного звонка в дверь.
В квартире кроме меня никого не было. О своем двойнике я решила сейчас не думать. И постаралась, медленно приближаясь к двери, понять — куда же делся Дубровин. Или — я была одна? Но почему-то была уверена — в дверь звонит не он.
Ничего не спрашивая, я отворила. На пороге стоял Филиппов.
63
В начале июня Марта увезла грудную девочку на дачу.
Сыновья, все реже попадавшие в поле зрения Филиппова, уже определились: старший поступил в университет на факультет психологии. Сутулый, носатый, очень похожий на Филиппова в юности, он получил при рождении не его глаза: небольшие, хитроватые, как у своего дядюшки Николая, говорят, не преуспевшего там, в Германии, а к тому же глаза его были близоруки и прятались под очками с модной оправой. Зимой ему исполнилось восемнадцать.
В университет, конечно, без меня он бы никогда не попал: зауряден и поверхностен, весь в Кольку, так иногда, столкнувшись со старшим в коридоре или в ванной, мельком думал Филиппов, но, пока я жив, помогу ему с карьерой: родной сын.
Колька — то, конечно, давно бы вернулся, вездесущий Дима болтает, попивать он стал там, в сытой Германии, да отца боится: прамчуки неудачниками быть не должны! Филиппов качал головой: теперь он Кольке даже сочувствовал.
Младшего сам тесть после шестого класса пристроил в художественную школу.
— Потом поедет в столицу, в институт. Он пошел в мать — талантливый.
— Раз талантливый, так и поступал бы в школу без блата, — буркнул Филиппов.
Младший и, правда, походил на Марту лицом и характером и любил мать фанатично Рисовал он, правда, не цветы, как Марта, а животных. Днями пропадал в зоопарке, стоял у клеток с тиграми да макаками, зарисовывая их морды и задницы. Тьфу пакость, иногда плевался Филиппов, вспомнив, какое у сына увлечение, воняет и вообще.
Марта окончательно сменила рисование на садоводство — теперь она выращивала какие-то экзотические цветы. Ее косенькая подруга Лера умерла примерно за год до рождения Ирмы, и Марта как-то обмолвилась, что она уверена — в дочь вселилась душа печальной полуармянки.
