Пусть поздно, но справедливость восторжествовала. 13 июня 1988 года Пленум Верховного суда СССР, «рассмотрев протест Генерального прокурора СССР, материалы по делам Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и других и отметив, что следствие и судебное разбирательство по данным делам были проведены с грубыми нарушениями закона, отменил приговоры Военной коллегии Верховного суда СССР и прекратил дела за отсутствием в их действиях состава преступления»[552]. Так с Каменева сняли все обвинения. Лев Борисович был реабилитирован.
18 декабря 1934 г.
Товарищ Сталин,
Пишу Вам в самую трагическую минуту моей жизни и умоляю Вас прочесть это письмо, которое будет, вероятно, последним.
Я не дорожу жизнью, которую так основательно сам испортил за последние 10 лет, но я хочу заявить Вам и всему руководству партии, что я неповинен в той позорной и преступной деятельности, за которую привлечена Ленинградская группа. Это люди, с которыми я с момента возвращения в партию порвал не только политические, но и всякие личные связи, потому что понял и убедился, что это болтуны и политические онанисты. Я был в их рядах (и это величайшая ошибка моей жизни), когда казалось, что нас объединяет какая-то идея и какая-то цель. Когда эта идея была разбита жизнью, люди эти превратились в околопартийных и антипартийных обывателей, живущих политической сплетней и взаимным щекотанием нервов путем якобы политических разговорчиков. Мне это стало ясно еще до поездки в Минусинск, и я стал от них отдаляться не только в политическом, но и в личном отношении. Возвратившись и получив от партии доверие, я порвал с ними всякие личные отношения. С момента возвращения из Минусинска я ни разу не видел ни Бакаева, ни Бакаеву, ни Куклина, ни Залуцкого, ни Наумова, ни Гертика и не говорил с ними ни слова. Евдокимова я видел за все это время один раз, когда он приехал летом на дачу к Зиновьеву, и никаких разговоров с ним не вел. У меня ни разу никто из них не был. Делал я это вполне сознательно, ибо никаких общих интересов у меня с ними не было. Что они делали, чем интересовались, что говорили – меня не интересовало.
Я был вполне удовлетворен той работой, которую дала мне партия (издательство, Институт литературы). Я был счастлив, что Вы и руководство мне в этом доверяют, и целиком все дела и мысли посвящал ей. Откровенно сознаюсь, что я мечтал стать академиком и таким образом после политического краха найти новую и для меня интересную работу, которая заполнила бы конец жизни. На этой работе у меня создался новый круг знакомых, партийных и беспартийных писателей, и все старые связи с ленинградцами порвались. Надо быть сумасшедшим, авантюристом или истериком, чтобы предпочесть той дороге, которую мне открывала партия, и в первую очередь Вы, товарищ Сталин, чтобы предпочесть ей онанистическую болтовню с Гертиком или Куклиным. И вот в тот момент, когда я почувствовал, что действительно возвращаюсь в родной дом, в партию, и что в ней есть для меня уголок плодотворной и всецело захватившей меня работы, эти люди топят меня, припутывая к каким-то своим делам, разговорам и т. п. Клянусь, что я ничего о них не знал, никем из них не интересовался, считал их давно чужими мне, моей работе, моим интересам. Я видел перед собой живое дело, видел, что доверие ко мне партии и Ваше растет, и был искренне счастлив, и ничего другого не желал.
