В первую очередь оно обвинило оппозицию во лжи: «оппозиция дала свое заявление от 8 августа[303] не ради единства, а для того, чтобы обмануть партию и прикрыться этим обманом для усиления своей раскольнической работы». А организовав в Москве нелегальную типографию, по мнению Политбюро, совместно «с беспартийными буржуазными интеллигентами», встала на путь создания новой партии. В ответ на угрозу Зиновьева Политбюро и ЦКК заявили, что сделают все от них зависящее, чтобы отстоять единство партии: «Партия совершила бы самоубийство, если бы поколебалась хотя бы на одну минуту вышвырнуть вон из своих рядов разложившихся раскольников и дезорганизаторов»[304].
Реакция Зиновьева не заставила себя долго ждать. В обращении ко всем членам и кандидатам ЦК, ЦКК и всем обкомам Зиновьев прямо обвинил Сталина в том, что он притянул историю с нелегальной типографией для оправдания своего нежелания публиковать платформу: «Эту платформу Сталин напечатать, видимо, не может, ибо ленинской правды он, предавший ленинизм, вынести не может. Сталин знает, что эта платформа встретит горячую поддержку рабочих-коммунистов»[305].
А Сталин только и ждал нового заявления. 27 сентября Политбюро указало на «вульгарно масловский жаргон» этого заявления. А самое главное, что оно «целиком разоблачило действительную природу оппозиции»[306]. По его мнению, оппозиция сползла «на рельсы буржуазной демократии» и «перешла не только к организации второй партии, но и защите элементов, явно враждебных СССР».
29 сентября многие оппозиционеры, у которых прошли обыски, были исключены из партии[307]. Зиновьев, Троцкий и Смилга продолжали атаковать Политбюро своими заявлениями. Они требовали опровергнуть ложные утверждения Политбюро и «вывести партию из сталинской трясины»[308].
А дальше состоялся злосчастный октябрьский пленум. Лев Борисович, преодолевая все преграды, приехал в Москву. Он понимал, что оппозиционерам будет нужна его помощь, и был раздосадован тем, что не мог быть рядом с ними при обнародовании платформы. На пленуме царила ужасная атмосфера. Троцкому не просто не давали говорить, его пытались силой стащить с трибуны и кидали в него предметы. Николай Кубяк бросил стакан, Емельян Ярославский прямо во время выступления Троцкого швырнул в него книгу с контрольными цифрами плана народного хозяйства. Николай Шверник еще раз бросил ее в Троцкого, но уже за его реплику из зала на речь Бухарина[309]. В итоге Зиновьева и Троцкого исключили из состава ЦК.
Каменев не должен был выступать на пленуме. Но он с места пытался донести до всех, что платформа оппозиции является контртезисами к тезисам ЦК, поэтому ее необходимо опубликовать, отменив постановление Политбюро. Все его реплики перекрикивались, а Николай Скрыпник назвал предложение Каменева «провокационным». Нервы Каменева не выдерживали в той обстановке: «Вы сами провокатор, черт побери! Что за слова!»[310]
Обсуждая вопрос об исключении Троцкого и Зиновьева из ЦК, Каменев сказал, что доклад Вячеслава Менжинского не об оппозиции, а «о каких-то белогвардейских сволочах»[311]. Но ему повторили, что сдаваться не собираются. Если они «хоть капельку» сдадутся оппозиции, это для них разложение партии[312].
Каменева называли «реалистом с оппортунистическим уклоном», говоря, что «надо его предварительно и крепче побить для того, чтобы из него вышел толк, – выдохся из него весь ленинизм».
Перед выступлением Сталина Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бакаев, Евдокимов, Смилга демонстративно покинули зал. Их провожали криками: «Скатертью дорога!» Сталин же удовлетворенно успокаивал присутствующих: «Нервы у них разъехались, и не хватает мужества выслушать представителей ЦК»[313].
Сталин сам зачитал «Завещание Ленина», при этом поворачивая его не против себя, а против оппозиции. Он подчеркивает, что Ленин обвиняет Троцкого в «небольшевизме» и указывает на «неслучайное» отрицание Зиновьевым и Каменевым вооруженного восстания в Октябре 1917 года. «Характерно, что ни одного слова, ни одного намека нет в “Завещании” насчет ошибок Сталина. Говорится там только о грубости Сталина. Но грубость не есть и не может быть недостатком политической линии или позиции Сталина»[314] – и этим Сталин был доволен.
Отказ печатать платформу оппозиции он объяснил достаточно просто: «ЦК не хотел и не имел права легализовать фракцию Троцкого».
