– Я достаточно долго был членом Политбюро, чтобы знать, может ли ЦКК входить в конфликт с Политбюро. Сталин меня оскорбил, я тогда же заявил, что я буду апеллировать в ЦКК по поводу лжи Сталина. Но Политбюро, не вызвав меня, не расспросив, как было дело, вынесло по этому делу свое решение. Что я должен сделать? Конфликт со Сталиным превратился в конфликт с Политбюро. Я утверждаю, что некоторые члены Политбюро, когда выносилось это решение, даже не знали, не читали моего опровержения. Политбюро решало этот вопрос не с точки зрения справедливости, а с точки зрения целесообразности.
Каменев, конечно, больше всего был обижен на Сталина. И это после всего, что Каменев для него сделал:
– Один член Центрального комитета, не спрашивая ни у кого, не посоветовавшись ни с кем, вышел на самую высокую арену, которая у нас сегодня имеется, и бросил обвинение, предварительно его не проверив. А оно сейчас на весь свет, на потеху всей мировой буржуазии, перепечатывается во всех буржуазных газетах всюду и везде. Я прошу элементарного права – чтобы перепечатали нашу старую «Правду». В «Правде» сказано, что провинциальный корреспондент наврал, что дело было так-то и так-то. Рассказана вся правда, рассказано, что было на самом деле. А вот вы печатаете эсеровские показания, а опровержение, сделанное в «Правде» на другой день после этого заявления, – вы этого не печатаете. Ведь так завтра можно напечатать любое обвинение против любого из нас. Я прошу напечатать несколько строчек из «Правды» и показания 26 товарищей.
Каменев говорил очень эмоционально, постоянно возвращаясь к одному и тому же вопросу – если напечатали мнение одних большевиков, почему нельзя напечатать и других?
– Это элементарные права членов партии, – убеждал всех, и в первую очередь себя, Каменев, – но если партии нужно, чтобы я сносил несправедливые обвинения, то я готов с этим согласиться.
Однако Ярославский усомнился в правдивости показаний 26 человек, которые хотел опубликовать Каменев:
– Мы знаем, что есть такие люди, которые будут писать то, что им будет диктовать товарищ Каменев.
Каменев же продолжал защищать и себя, и их, повторяя, что было дано опровержение еще за две недели до начала апрельской конференции.
Про саму телеграмму Каменев объяснял, что он сам голосовал против упоминания приветствия Михаилу Романову. Но на митинге присутствовали в основном офицеры. Для них отказ Михаила Романова от престола являлся революционным шагом, поэтому они и решили упомянуть о нем в телеграмме. «Эта резолюция была принята обывательским офицерским митингом, где ни одного пролетария не было», – говорил Каменев.
Сольц и Орджоникидзе объясняли, что все эти разборки не принесут пользы. Каменев же просил только о том, чтобы напечатали документы[281]. Но достучаться Каменеву до них не удалось.
В итоге ЦКК приняла решение: «напечатание новых документов в периодической печати является заменой рассмотрения вопроса в предусмотренном партией и ИККИ порядке – дискуссией». Поэтому удовлетворение просьбы Каменева о публикации документов решили считать нецелесообразным[282].
Каменев был раздосадован, получив постановление Президиума ЦКК. «Как будто не тот текст обсуждали, – думал Каменев, читая постановление. – Первый пункт совершенно изменен, а второй просто совершенно новый. Неправильно излагается мое заявление, неправильно излагаются мои мотивы».
Каменев написал в ЦКК записку о своем несогласии с постановлением: «Я должен категорически протестовать против такого отношения и к существу моей просьбы, обращенной в ЦКК, и к сделанным на заседании заявлениям»[283]. Но он понял, что доказывать что-то ЦКК бесполезно, она превратилась в орудие Политбюро, и только. Сталин вновь победил.
В конце января 1927 года Каменеву пришлось по долгу службы уехать в Италию.
Его назначили послом СССР. Для него это приравнивалось к ссылке, чего и хотел Сталин. «Позолоченная клетка» – именно так Каменев называл Рим. Прекрасный дом, хорошая погода, интересный город, но абсолютно нечего делать и не с кем поговорить. Удрученный, что все дело кипит в Союзе без него, он писал о своем положении так: «Возможности две: или спиться, или написать работу в 24-х томах»[284].
