Глядя вниз со стены форта, Джеймс вспоминал минувший день. Ему повезло — он остался в живых. А что будет завтра? Из мышеловки, в которую угодила армия, не вырваться. Помощи ждать неоткуда.
— Что же дальше, Билл? — спросил он Сандерса.
Тот пожал плечами.
— А кто его знает!
По правде говоря, Сандерс предпочел бы сейчас сидеть в тюрьме, кормить вшей и ворочать камни на тюремном дворе — только бы не попасться в руки майсурцев. Тугой узел в ранце его уже не радовал.
— А здорово ты командовал, Билл!
— Будешь тут командовать, — проворчал тот. — Подыхать кому охота...
Майсурцы не сумели ворваться в форт вслед за отступившими англичанами и оставили их пока в покое. Сипаи родом из Беднура разбегались по окрестным махалла, спеша узнать о судьбе родных и близких. Удержать их не было никакой возможности.
Кинулся в родную махалла и Сагуна. Держа в руке мушкет, он бежал по улицам. Кругом громоздились горы мусора и нечистот. То и дело попадались истерзанные грифами и шакалами трупы. Убирать их было некому. На него жутко смотрели пустыми глазницами окон разбитые дома. Вышибленные двери их походили на широко раскрытые рты. Дымились пепелища, усеянные большими головнями. Оседали бугры глины пополам с соломой.
Кругом было такое страшное разорение, что Сагуна уже не надеялся увидеть в живых мать и дочь. Задыхаясь от волнения, он миновал знакомый с детства глиняный заборчик, на котором мать сушила горшки и тряпки, потом палисадник. Вот, наконец, и родной дом! Сагуна ступил на его порог и в страхе остановился. Изнутри на него пахнуло золой и сухой глиной. Стены были исковырены, очаг разбит и вскопан. Внутри — ни души!
Бравый сипай опустился на земляной пол и спрятал лицо в ладони. Раскачиваясь всем телом и вытирая слезы, Сагуна вспоминал о погибшей семье. Вдруг в дальнем темном углу послышался слабый шорох. Сипай вскочил на ноги и двинулся в угол, где мать хранила большие корчаги с зерном и гхи и где любила прятаться его дочь. Там, среди дерюг и всякой рвани, которую побрезговали взять грабители, лежал полунагой живой комочек.
— Я знала, абба[117], что ты придешь, — прошелестел голосок.
Силач сипай опустился перед дочерью на колени. Он осторожно взял на руки маленькое, обтянутое прозрачной кожей тельце, прижал его к щеке и заплакал.
— А где дади?[118]
Смотря на него огромными глазами, дочь ответила:
— Ангрез запорол ее штыком.
— Что же ты ела все эти дни?
— Сухое зерно... Дади выкопала в углу ямку, насыпала туда риса и сказала — ешь, если меня убьют...
Сагуна вытер глаза и вышел из дома. В руках он бережно нес чудом уцелевшую дочь — она была легка, словно перышко.
Скрипнув зубами, Сагуна поклялся люто отомстить ангрезам.
Сипахдар Лютф Али Бег был утомлен долгим и опасным рейдом по восставшему Малабару. В ушах у него еще звучали боевые выкрики суровых кодагу, которые, размахивая своими киркутти[119], бросались на майсурских соваров из засад в непролазных чащобах. Не одна сотня соваров осталась вечно лежать в болотах Курга и Балама.
— Я выполнил твой приказ, хазрат!— докладывал он Типу. — Майсурские конные отряды грозой прошли по всему Малабару, карая непокорных раджей и махараджей. Прослышав о смерти Бахадура, многие из них тайком возвратились в свои владения и подняли мятежи. Кодагу изгнали из Меркары твоего наместника брахмана Суббарасайю. Отказался платить положенную дань владыка Балама. Джасусы доносят, что он заключил тайный договор с Компанией.
На лице Типу появилось выражение досады. Волнения на Малабаре отвлекали его от борьбы с ангрезами.
— А христиане? — спросил он. — Опять снюхались с бомбейцами?
— Чаша их неблагодарности полна до краев, хазрат. Все они ступили на тропу измены.
Из-под навеса шатра Типу смотрел на панораму Беднура, на большой английский штандарт, реявший над фортом. С той стороны доносились гулкие пушечные удары и трескотня мушкетов.
— Христиане — чужое племя. Душой они с епископом Гоа. И где поселился христианский поп, туда рано или поздно явятся армии ферингов[120]...
— Не все христиане предатели, хазрат, — заметил Пурнайя. — Сирийские христиане никогда не были замешаны в таких делах. Они полезные для государства люди, потому что торгуют со всем миром.
— Знаю. Но ведь их никто и не трогает, как и торговцев-армян. У них свой духовный владыка. Епископ Гоа для них — никто.
Лютф Али Бег подождал: не скажет ли еще чего-нибудь Типу?
— Несчастливые вести привез я и из Мангалура, — продолжал он. — Киладар Касым Бег сдал крепость ангрезам почти без боя под предлогом, будто она обветшала и оборонять ее невозможно. Так ли это на самом деле — не знаю. Но урон ужасен. На верфях Мангалура погибли шесть многопушечных кораблей и много галиотов, которые повелел заложить твой славный отец, да вечно живет его имя! Джасусы видели, как поднимались в небо столбы дыма над горящим флотом. В прах обратились труды твоих подданных, которые без устали рубили тиковые леса в Гатах и отвозили тяжелые бревна к морю...
