Весь красный от унижения, Макдональд молча застегивал бриджи. Ах, как ненавидел он в этот миг Типу и этих майсурских сипаев с их наиком! Ничего не осталось от золота и камней, которые он получил в казне или раздобыл в городе. Правда, в последний момент капитан решился проглотить несколько дорогих камешков, но что толку? В животе у него отчаянно бурлило — минуту назад верзила наик с хрустом завернул ему руки за спину, а сипаи влили ему в рот целый стакан отвратительной маслянистой жидкости...
Обыск раненых не дал почти никаких результатов. Майор Вильямс, раненный в ногу во время последней вылазки, попросил майсурцев освободить его, пожилого человека, от такого позора. Наик, командовавший обыском, был ошеломлен — ангрез говорил на чистом дакхни.
— Ладно, ступай, сахиб. Я верю тебе.
Майор поблагодарил и, сильно, прихрамывая, отошел к арбам, возле которых лежали раненые и больные тифом.
Прокопченные бородатые кузнецы принялись набивать на пленников наручники. Вскоре попарно закованные англичане, гремя цепями, поплелись на восток. Впереди, прямой и надменный, шагал генерал Мэттьюз. Видимо, и сейчас он был убежден в правоте всего того, что было им сделано на Малабаре...
Сплевывая кроваво-красную от бетелевой жвачки слюну, шли по бокам колонны конвоиры. Низкорослый сипай с побитым оспой лицом говорил своему приятелю, ставшему недавно наиком:
— Удивляюсь я, глядя на большого сахиба, Сагуна! Типу уличил его в краже, а ему хоть бы что. И ему не было стыдно, когда обыскивали его армию?
Тот отвечал:
— Жулика не отучить от его ремесла, даже если однажды его изобьют палками на базаре...
— Гляди, как важно шагает!
Сагуна пожал плечами:
— Разве не слыхал поговорки? У буйвола — два рога, а у гордости да надменности — целых восемь! Большой сахиб думал, что он достанет головой до небес, а сам угодил задницей в грязную лужу.
Сипаи молча прошагали с полкоса. Дорога начала петлять меж иссохших рисовых полей, огороженных земляными валами и деревьями. Земля ожидала дождей. Рябой со вздохами глядел вокруг — самая пора ладить плуг да готовить зерно...
— Жене сейчас, верно, не сладко, — задумчиво сказал он. — Утром сходила к колодцу, а теперь лепит кизячные лепешки или возится у ангочхи[124]...
А Сагуна думал о своей беде. Кто приглядит за дочерью? Держать ее в обозе — не годится. Жаль мать! Наверно, до самой смерти все клала земные поклоны в низеньком, совсем игрушечном храме неподалеку от их дома. Наверно, все сыпала вокруг сандаловой статуэтки и цветочные лепестки и рисовые зерна, моля о том, чтобы он, Сагуна, живым и невредимым возвратился в родной дом. Ах, какая приключилась беда!
— Все равно, убью! — глухо пробормотал он.
— Кого? — удивился рябой.
Сагуна молча глядел на уходящую за горизонт дорогу. Ей не было ни конца ни краю, как и его ненависти к ангрезам...
Закованная в цепи армия Мэттьюза медленно двигалась в глубь Декана. За ней следовал госпитальный обоз. Скрипучие арбы раскачивались и подпрыгивали на кочках, причиняя страдания больным и раненым.
Окрестные горы и серые валуны, разбросанные по полям, накалились и источали жар. Земля была выжжена дотла. Над ней дрожало сизое марево. Иногда в небо взмывали зловещие пыльные смерчи. В поисках тени сбивались под деревьями буйволы и отары разномастных овец и коз...
С арб неслись стоны и мольбы: «Воды! Воды!» Однако аробщики и конвоиры словно и не слышали этого и лишь иногда бросали:
— Потерпите до привала! Это вам за расстрел наших братьев сипаев в Беднуре! За анантапурамцев, которых вы живыми кидали в колодцы!
И арбы, не останавливаясь, ползли мимо зеленых от плесени прудов, мимо колодцев с чистой прохладной водой. Сердобольные крестьянки не смели подойти к раненым, чтобы напоить их.
— Хитер оказался тощий ангрез, — говорил Сагуна своему рябому другу. — Хитрее старого битого шакала. Стер об камни заклепки на наручниках и ушел. Так и не удалось расквитаться с ним за мать да за дочку...
— Знал, что ты прикончить его, — ответил рябой. — Далеко ему не уйти. Либо зверь сожрет, либо нарвется на наших.
Сагуна с сомнением покачал головой:
— Кто знает! Ангрезы народ ловкий. Хорошо, что догнали его приятеля — рыжего разбойника. Здоровый, шайтан! Говорят, отбивался, пока ему не проломили башку прикладом. Кажется, уже подыхает...
Ближе к полудню обоз стал бивуаком под придорожными баньянами. Кули снимали с арб тех, кто не выдержал трудного пути. Привязав мертвецов за руки и за ноги к длинным шестам, они оттаскивали их в сторону на поживу шакалам и стервятникам. Среди мертвецов был и неудачливый беглец — рыжий солдат с лицом каторжника.
Томми О’Брайен помог Джеймсу устроиться среди могучих корневищ баньяна, в спасительной тени его листвы. Ирландец как мог заботился о товарище. Все-таки с одной улицы. А у Джеймса ныла рана. По набухшей от крови повязке ползали отвратительные зеленые мухи.
— Болит? — участливо спрашивал Томми. — На, выпей водички.
Джеймс был бледен и тяжело дышал — от жары и тряски он совсем обессилел.
