Генерал Мэттьюз шел впереди со штабом и старшими офицерами. Он не удостоил даже взглядом Типу, который в окружении многочисленной свиты наблюдал за шествием бомбейцев. На лице генерала застыла брезгливая мина. Можно было подумать, что не Типу, а он был победителем. Однако генерал еле сдерживал бешенство и в душе клялся сторицей отомстить за свое поражение. Опозорив британские знамена бессмысленными жестокостями и расправами над мирным населением Малабара и пленными, Мэттьюз тем не менее не чувствовал себя виноватым...
Типу же смотрел на генерала с неприязнью, сожалея, что враг уходит от заслуженной кары.
— Этого гордеца следовало бы примерно наказать! — вырвалось у него. — В другое время я бы не выпустил живым ни его, ни всех этих грабителей и убийц...
— Да, хазрат! — согласился Мир Садык. — До прихода муссона осталось всего три-четыре недели.
Мир Садык — новый диван Майсура — сидел на коне рядом с Типу, готовый на лету поймать любой его приказ или желание и выполнить их с неукротимой волей и энергией.
Типу еще раз с сожалением посмотрел вслед красному паланкину Мэттьюза, который удалялся на запад под защитой охранной роты. Мимо шли и шли солдаты и сипаи во главе со своими офицерами. Их колонна походила на запачканную в крови гигантскую змею, которая, извиваясь меж каменных глыб и больших деревьев, уползала в свою нору с невырванным жалом.
Ряды майсурских войск колыхались. Седые усачи-ветераны и недавно набранные в армию юнцы с пушком на верхней губе с трудом сдерживали ненависть, которая накопилась за несколько лет войны. Позабыв об инструкциях командиров, они с презрением плевали в сторону англичан, выкрикивали ругательства. Сзади на их строй напирала пестрая толпа беднурцев — изможденные старики, женщины с горящими от гнева глазами, которые потеряли детей и близких в лесах или в городе во время погрома. Они с проклятиями кидали в англичан и сипаев камни, палки, все, что попадалось им под руку, ибо перед ними были те, кто отнял у них все или беспощадно надругался над ними.
Бомбейские сипаи не смели глядеть по сторонам и шли понурив головы.
— Предатели! — кричали им. — Надели красную шкуру!
— Эй, земляки, сколько заработали на нашей крови?
Сипаи чувствовали себя неважно: приняв участие в грабеже Беднура, они теперь не могли оправдаться тем, что в армию ангрезов их загнала безысходная нужда и голодная жизнь в Бомбее. Положив мушкеты, они старались как можно скорее миновать ряды майсурских войск.
Не менее досталось и несчастным кули. Одетые в невероятную рвань, эти бессловесные парии несли на худых плечах паланкины с женами офицеров, сундуки с их добром, походные столы и стулья, кровати и палатки, вели коз и собак, несли в клетках кур. Они больше всех страдали при осаде форта, но даже жалкий их вид не мог смягчить майсурцев.
Вышли из ворот и солдаты лейтенанта Топсфилда. Добрая половина их осталась лежать в братской могиле во дворе форта. Сандерс постарался забиться в самую середину строя, он украдкой поглядывал на белые шеренги майсурских сипаев, на толпы беднурцев.
— Не трясись! — с угрозой сказал ему рыжий солдат с лицом каторжника. Он шел словно на параде — прямой и невозмутимый...
Сандерс нервно комкал край солдатской сумки, где лежали драгоценности и несколько десятков золотых монет.
— Только бы пронесло! — бормотал он. — Ползут, как дохлые!
Вместе с другими солдатами он швырнул свой мушкет на землю и уже отошел от кучи оружия шагов на сто, как вдруг побледнел и съежился еще больше, прячась за спинами: из толпы исхудалая девочка лет восьми указывала на него стоящему рядом рослому наику. Это были Сагуна и его дочь.
В следующий же миг наик с такой силой двинул локтями соседей, что широко качнулся зеленый штандарт и глухо задребезжал барабан на груди у барабанщика. С перекошенным лицом, что-то яростно крича, он в два прыжка очутился возле колонны англичан, бросившихся от него в разные стороны и, взмахнув мушкетом, обрушил страшный удар на Сандерса. Тот, харкнув кровью, мешком повалился в дорожную пыль.
Все смешалось. С бранью подбежал джукдар и еще несколько командиров. Наика держали, он хрипел и вырывался.
— Будь он вечно проклят, этот ангрез! Дайте мне заколоть его!
Вдруг словно ветром сдуло джукдара и его помощников, толпа английских солдат раздвинулась: перед наиком и лежавшим в пыли Сандерсом осадил коня Типу.
— Что тут происходит?
— У этого наика помутился разум, хазрат! — ответил подбежавший джукдар. — Он ударил прикладом ангреза...
При виде Типу наик пришел в. себя. От ярости не осталось и следа. Бледный и растерянный, он неподвижно стоял с вытянутыми по швам руками. Нарушения боевой дисциплины сурово карались в майсурской армии. Гнев Типу мог стоить жизни...
— Кто ты? — спросил Типу.
— Мое имя Сагуна, хазрат! — ответил наик. Не мигая, он смотрел на Типу, на большой зеленый зонт над его тюрбаном, на алый черпак Тауса.
— Почему ты вышел из строя и ударил солдата? — кивнул Типу на Сандерса, который, придя в чувство, сидел на дороге и с тупым видом осматривался кругом.
