И еще в присутствии жены и свояченицы он любил говорить: «Если бы вы были лошади, то на заводе дорого бы дали за такую пару; вы удивительно паристы, Соня и Таня». Едва ли Софья Андреевна была рада прочитать в дневнике своего мужа признание, сделанное через три месяца после их свадьбы: «В Таню всё вглядываюсь». И еще через три дня: «Боязнь Тани – чувственность».
В этом раскладе самая незавидная роль отводилась Лизе. Между тем она убедила себя, что граф сделает ей предложение, и готовилась к этому. Как вспоминала Татьяна Андреевна, «в ней заговорило не то женское самолюбие, не то как будто сердце… Она стала оживленнее, добрее, обращала на свой туалет больше внимания, чем прежде. Она подолгу просиживала у зеркала, как бы спрашивая его: “Какая я? Какое произвожу впечатление?” Она меняла прическу, ее серьезные глаза иногда мечтательно глядели вдаль».
Танечка ей сочувствовала. А Соня? Соня знала, что в соперничестве со старшей сестрой на ее стороне женское обаяние и привлекательность. Она не была красивой, но в нее влюблялись и совсем мальчики, и взрослые мужчины. Забавный случай произошел в Покровском. К Берсам приехали их друзья Перфильевы и с ними четырнадцатилетний Саша, «недоразвитый, наивный мальчик». «Он сидел около Сони, – пишет Татьяна Кузминская в воспоминаниях, – всё время умильно глядя на нее. Вдруг взяв рукав ее платья, он стал усиленно перебирать его пальцами. Соня конфузливо улыбалась, не зная, что бы это значило.
– Pourquoi touchez la robe de m-lle Sophie?[21] – послышался вдруг резкий голос Анастасии Сергеевны, матери Саши.
– Влюблен».
И 35-летний профессор Нил Александрович Попов, «степенный, с медлительными движениями и выразительными серыми глазами», тоже влюбился в Сонечку. И учитель русского языка Василий Иванович Богданов – пришлось даже отказать ему от дома. И сын придворного аптекаря. И сын партизана и поэта Дениса Давыдова. И Янихин, сын акушера.
В Соне было сильно развито женское начало. Она рано проявила себя как будущая мать.
«Лиза всегда почему-то с легким презрением относилась к семейным, будничным заботам, – вспоминала Кузминская. – Маленькие дети, их кормление, пеленки, всё это вызывало в ней не то брезгливость, не то скуку. Соня, напротив, часто сидела в детской, играла с маленькими братьями, забавляла их во время их болезни, выучилась для них играть на гармонии и часто помогала матери в ее хозяйственных заботах».
В Соне была какая-то загадка.
«Она имела очень живой характер, – пишет Татьяна Андреевна, – с легким оттенком сентиментальности, которая легко переходила в грусть. Соня никогда не отдавалась полному веселью или счастью, чем баловала ее юная жизнь… Она как будто не доверяла счастью, не умела его взять и всецело пользоваться им. Ей всё казалось, что сейчас что-нибудь помешает ему… Отец знал в ней эту черту характера и говорил: “бедная Сонюшка никогда не будет вполне счастлива”».
Но Сонюшка была практичной и рассудительной.
– Соня, tu aimes le comtе?[22] – однажды спросила сестру Танечка.
– Je ne sais pas[23], – тихо ответила та, нисколько не удивившись.
– Ах, Таня, – немного погодя заговорила она, – у него два брата умерли чахоткой.
Соня уже испытала влюбленность – в кадета Митрофана Поливанова, друга ее брата Саши. «Это был высокий, белокурый юноша, умный, милый, вполне порядочный». Она была тайно «помолвлена» с ним, так же как Таня – со своим кузеном Сашей Кузминским.
Соня и Таня догадались о влюбленности графа раньше родителей и Лизы. Лиза старательно убеждала себя, что влюблена в графа. По Москве уже ходили слухи о скорой женитьбе Толстого на Лизе Берс. А сам Толстой не только не чувствовал себя влюбленным в нее, но и был уверен, что на Лизе не женится.
Двадцать второго сентября 1861 года он пишет: «Лиза Берс искушает меня; но это не будет». После этого он прерывает ведение дневника на полгода и возобновляет его в мае 1862-го, когда уезжает в самарские степи лечиться кумысом. Он в самом деле серьезно болен, худеет, хиреет на глазах. Призрак чахотки, сгубившей двух его братьев, преследует и его.
Но поездка в Башкирию, похоже, была и бегством от Лизы. Так когда-то он бежал от Арсеньевой. На пароходе Толстой «возрождается к жизни» и «к осознанию ее». «…меня немного отпустили на волю», – пишет он в дневнике, имея в виду отношения с Лизой. «Боже мой! Как бы она была красиво несчастлива, ежели бы была моей женой». «Я начинаю всей душой ненавидеть Лизу».
И, наконец, в его дневнике появляется запись о Соне: «Я влюблен, как не верил, чтобы можно было любить…»
В сентябре 1862 года Толстой не спит ночами и страдает. Он боится! Не того, что сделает неправильный выбор, а что ему откажут. Он ревнует Соню к Поливанову. Он чувствует себя очень старым и в то же время «16-летним мальчиком». Носит с собой письмо с объяснением в любви и не решается его отдать. Попросту говоря, он сходит с ума. «Я сумасшедший, я застрелюсь, ежели это так будет продолжаться».
