«Лев Толстой очень любил детей...» полностью

«Рисовые котлетки» — это выражение Ленина. Он писал, что Толстой — это «с одной стороны, гениальный художник, (…) с другой стороны — “толстовец”, т. е. истасканный, истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично бия себя в грудь, говорит: “Я скверный, я гадкий, но я занимаюсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками”» (Ленин В. И. «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Там же).

В упомянутой выше поваренной книге С. А. Толстой рецепта рисовых котлет не нашлось, но приводим рецепт, озаглавленный «Котлеты в папильотах»: «Распустить чухонское масло, в кастрюлю положить котлеты, посыпать солью и перцем и жарить, чтобы котлеты почти изжарились, выложить их на блюдо, полить маслом и посыпать петрушкой, луком-пореем и т. п., изжаренными в другой кастрюле. Дать этим котлетам остыть, взять бумагу, намочить ее прованским маслом, обсыпать каждую котлету жареными травами, обложить с обеих сторон тоненькими ломтиками свиного сала, свернуть бумагу таким образом, чтобы котлеты лежали в ней как можно плотней, и, чтобы сок не вытекал, прикрепить бумагу ниткой к кости. За 1/2 часа, как надо подавать, уложить котлеты на ростере (а в случае нужды на сковороде) и жарить на самом слабом огне, чтобы бумага не сгорела; потом снять нитки и подать на стол в бумаге. В соуснике подать густой бульон с лимоном и каперсами».

•••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••

№ 55 (стр. 87)

Однажды Пушкин переоделся Гоголем… тьфу, …… … мать!

Будучи подражанием Хармсу, фантастические истории «Веселых ребят» как феномен абсолютно самоценны. Опорная их интенция — «одомашнивание» русского литературного пантеона через синтез фантастического и бытового. С учетом того, что в русской культуре писательский труд традиционно возводился в ранг священнодействия, эти маленькие сюжеты напоминают скорее даже бурлескные вариации средневековых мираклей, одновременно низводящие, изящно травестирующие великие фигуры и пестующие почтение к ним, преумножающие их символический капитал в картине мира читателя. Сходных пропорций соединение гротескного и заурядного мы видим у Хармса, вместе с тем у него даже эти вроде бы не самые потусторонние тексты проникнуты мыслью о принципиальной непознаваемости действительности и ее распаде.

Кому-то, знаю, видится в крошечных историях «Веселых ребят» филистерство, редуцирующее литературу до курьеза и анекдота в позднем значении слова (хотя и здесь, и у Хармса преобладающее значение первое, от фр. anecdote, «краткий занимательный рассказ о некоем случае»). Однако же в случае с ними reductio ad absurdum предстает не логическим приемом, опровергающим тезис оппонента вместе с самими «абсурдными доводами», а самоценным методом, который позволяет из домена абсурдного вернуться в пустыню реального, но с чуть более теплым и менее косным представлением о «титанах культуры» и о себе.

Если оставить за скобками наследование Хармсу, цикл «Веселые ребята» самостоятелен и, пусть имплицитно допускает продолжение, авторское или анонимное, фольклорно-салонное или полностью фольклорное, завершен — даже замкнут как семиотическая система. А у Хармса же анегдоты из жизни Пушкина тесно смыкаются с другими текстами о классиках XIX века, зачастую мрачными, подразумевающими иные смеховые модальности. Взять хотя бы тот финальный пассаж его текста, повествователь которого якобы — фантазийный извод действительного события из жизни автора — берется написать заметку о Пушкине, однако теряется в лабиринте дейктических отражений: