Левиафан полностью

— Это неплохой вариант. Видите ли, Скараманги понятия не имеют, кто я такой. Но рискну предположить, что они могли слышать обо мне, так как в прошлом у меня были деловые отношения с некоторыми джентльменами из Италии. Я не настолько сентиментален, чтобы не попытаться заключить с ними сделку… может быть, партию «Белого бархата» в обмен на мою жизнь?

— Вы этого не сделаете! — прошипел Хадсон так, будто жевал камень. — Если бы вы собирались так поступить, почему не сделали этого раньше?

— До этого момента я рассчитывал, что вы с Мэтью вытащите меня из этой передряги. Пока вы ничего впечатляющего не сделали, поэтому единственный выход, который у меня есть, — это раскрыть себя и бросить вас на растерзание… волку.

— Я убью вас прежде, чем они откликнутся на ваш зов.

— Что ж, давай проверим твои рефлексы. Тебе давно этого хочется, не так ли?

Мэтью понятия не имел, действительно ли Профессор вернулся к старому амплуа или просто блефует, но, прежде чем он успел сделать выбор в пользу здравого смысла, Камилла сказала:

— Сначала его, Хадсон.

— Будь я проклят, если соглашусь. Это дело принципа.

— Сейчас у тебя нет такой роскоши, как принципы, — напомнила она. — Пожалуйста. Сначала его.

— Я помогу ей, — сказал Мэтью, зная, что не сможет приложить столько же усилий, сколько Хадсон. Тем не менее, он старался изо всех сил.

Пробормотав проклятие, от которого у любого моряка британского флота позеленело бы лицо, Хадсон грубо схватил Профессора за запястья и начал работать, пока Мэтью занимал позицию перед Камиллой.

— Поаккуратнее, — сказал Фэлл, — у меня легко появляются синяки.

Пытаясь ослабить узлы, которые казались такими тугими, что справиться с ними мог только острый нож, Мэтью рассудил, что они либо уже проехали мимо виллы на разрушенном винограднике Паппано, либо находятся рядом с ней. На улице почти воцарилась ночь. Мэтью задумался, остановится ли караван на ночлег или поедет дальше, пока лошади не устанут. Очевидно, Марс Скараманга спешил «домой», что бы это ни значило. Так что, возможно, остановка их ждет всего на несколько часов.

Хадсон заметил, что Мэтью почти не дышит, и сказал Камилле:

— Скоро я его сменю, не волнуйся.

— Я не волнуюсь.

— Они связали вас не так крепко, как Мэтью и меня, дедушка, — заметил Хадсон, обращаясь уже к Профессору.

— Я убивал людей и за меньшее, — сказал Фэлл. — Ты медлишь. Ты что, не видишь в темноте?

Мэтью надоела эта перепалка, и он разбавил ее вопросом, который его давно мучил. Говорить пришлось приглушенным шепотом.

— Даже если мы выберемся, что нам делать?

— Я думаю над этим, — сказал Хадсон. — Нам нужно будет отобрать поводья у Пагани. У него где-то припрятан пистолет, но он заряжен всего на один выстрел.

— Замечательно, — прокомментировал Профессор. — Кто примет пулю на себя?

Хадсон проигнорировал его. Два узла из тех, что связывали Профессора, развязались, но третий все еще удерживал запястья.

— Нам нужно снова взять контроль над повозкой. Хорошо, что сейчас ночь, это нам на руку. Нужно действовать быстро. Так, Профессор, не двигайтесь. Узел развязывается.

— Нам нужно будет отвязать эту лошадь от повозки, — сказал Мэтью, поскольку все понимали, что животное будет замедлять их скорость.

— Нет, профессор, я не вижу в темноте и надеюсь, что Лупо тоже не видит, потому что, если он увидит, как мы хватаем Пагани, я подозреваю, что он нападет первым. Нужно достать пистолет, но, черт возьми, я не знаю, лежит ли он у Пагани за поясом, или под скамейкой.

Это означает, что одному из нас грозит участь быть застреленным, — подумал Мэтью. — Лупо наверняка носит с собой оружие. Остается лишь надеяться, что это не пистолет.

Остается надеяться. Эти мысли заставили его содрогнуться. Даже с освобожденными руками надежды было мало.

Хадсон судорожно размышлял, что делать, пока развязывал последний узел на веревке Фэлла. Его собственные пальцы были содраны почти до крови.

Когда веревки Профессора ослабли настолько, что он смог высвободиться, Хадсон тут же переключил внимание на Камиллу, оттолкнул Мэтью в сторону и снова принялся за работу, развязывая еще несколько тугих узлов.

Она чувствовала его нерешительность, но кто мог его винить? Она понятия не имела, каким будет следующий шаг.

— Мы выберемся, — подбодрила она.

— Мы выбирались и из худшего. Не так ли, Мэтью? — улыбнулся Хадсон.

Мэтью не был в этом так уж уверен, но сказал:

— Конечно.

Спереди, на мягком сиденье кучера черной лакированной карете, усталый Лоренцо размеренно правил лошадьми и мечтал о том, чтобы его ноющая спина и руки отдохнули. Он не осмеливался сказать об этом великому магистру и госпоже. Ему хорошо платили, и он был верен им до мозга костей. Правда ему было немного жаль своего друга Ивано. Он не осмеливался даже подумать об этом, но… возможно, великий магистр был опрометчив?

Впрочем, нет. Нельзя ставить под сомнение действие того, кто наделен абсолютной властью…