Безделье — мать пороков, но порок — отец искусств. Они посещали музеи. Ирэн больше нравилось в Музее флота: там было много парусников. Она была далека от искусства и с легкостью могла, например, жить среди безобразных вещей. О европейской живописи она знала только то, что известно на Востоке, — Диас, Месонье, Детайль.
Левис, который изучил все Пелопоннесские войны перед поездкой в Грецию, хотел познакомить ее с историей Франции. Вскоре он обнаружил, что она знает наизусть годы жизни всех французских королей. Ее представления о Франции были немного старомодными и смешными, но достаточно точными и трогательными — такими их формируют в школах Страны восходящего солнца.
Готовить она любила только фаршированную тыкву и плов, обильно приправленный помидорами и коринфским виноградом; из вин предпочитала сладкие. Левис открывал перед ней святая святых французской жизни, где любовь и кухня неразделимы.
Они совсем не разлучались. Они еще не знали, что семь часов утра и семь часов вечера, когда закрыты двери душных комнат, — это мечи, которые рассекают любые нежные отношения.
Ирэн предавалась любви, как все женщины Востока, — сдержанно и просто. Огромная кровать Левиса вгоняла ее в краску. Она смятенно принимала его ласки, не проявляя никакой инициативы. Если Левис входил, когда Ирэн — как прежде греческие богини — принимала ванну, она в страхе подносила ладошку к губам.
— Вы не представляете, как вы меня напугали, — бормотала Ирэн, а когда он приближался, подставляла ему для поцелуя затылок.
Левис с удовольствием подтрунивал над ней.
— В любви не стоит давать волю всем тайным силам, которые дремлют в женщине, — возражала она. — Иначе потом с ними не справиться. Помните ученика волшебника в немецких сказках?
Поскольку крайности любовных игр Левису были хорошо знакомы, такая сдержанность его притягивала. Благодаря ей Ирэн была несравненна: так страстны были черты ее лица, так чарующи некоторые, почти дикие, движения. Но стоило прикоснуться к ней — вас встречала мудрость и прохлада мрамора.
Левис применил весь свой опыт, хитрость и даже коварство. Поначалу результаты были не слишком многообещающими. Ирэн скорее была удивлена, он заронил в нее неуверенность. Но с каждым разом он забирал все больше власти, чувствуя, что она уступает. Наконец, он признал, что она делает успехи, хотя, может быть, только из уважения к нему. Он постарался использовать это ее новое состояние ради своего удовольствия, не отдавая себе отчета в том, что может испортить ее и потерять.
— Что называется безумством? — спрашивала Ирэн.
— Как вам ответить? Это и запуск серпантина, когда человек убегает на ночной праздник, вместо того чтобы лечь спать; это и наркотики, и стремление к удовольствиям, и участие в живописных любовных группах, как это теперь модно.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего особенного. Для большинства людей любовь превратилась в такое скучное занятие, что они предпочитают групповой секс, чтобы у них что-то получилось.
— Не понимаю, — проговорила Ирэн, не скрывая удивления.
Левис застал Ирэн перед зеркалом.
— Я толстею, — произнесла она, — возле вас я превращаюсь в турчанку.
— Зачем же расстраиваться?
— Я от всего расстраиваюсь. В отличие от вас, скептика, я обладаю развитым чувством ответственности.
— Да, — ответил Левис, — у меня чувство ответственности ограничено. А скорее, — будучи пессимистом — я вообще от него отказываюсь.
— Это очень удобно. Вы пессимист не по убеждению, а просто потому, что так легче. Не придется расстраиваться, даже если поймешь, что Вселенная абсурдна. Вы на меня сердитесь за то, что я не хожу к портнихам, за то, что я отказываюсь принять в подарок жемчужное ожерелье, добытое рабским трудом, за то, что я равнодушна к вашим рассказам о традициях производства шампанских вин; а дело в том, что теперь, когда я не работаю, мне стыдно пользоваться всем этим. Чем больше я размышляю, тем больше убеждаюсь, что мир в целом совершенен и гармоничен. Беспорядок, который царит в нем сейчас, — явление преходящее, и нехорошо его усиливать.
— Вы печальная оптимистка, а я — веселый пессимист, — отвечал Левис. — Я давно уже решил устроиться в этой жизни по возможности с удовольствием. Жить с удовольствием до последней минуты, не заботясь о других.
— Нет, Левис, расчетливый эгоизм — не для нас, оставим это коммерсантам.
— Но все так или иначе устраивается.
— Да, но не так, как вы думаете.
— Ну так зачем же работать?
— Но ведь мы оба не работаем. Вы думаете, я трудилась из алчности? Нет, во-первых, ощущая в том потребность; во-вторых, желая принести пользу моей стране; наконец, потому, что, живя на земле, я ощущаю себя составной частью людского содружества, которое существует по законам суровой взаимопомощи, сложившейся в целях производства и экономии.
— Как жаль, что нельзя опубликовать все, что вы так складно излагаете.
— Не смейтесь. Для меня неприемлемо получать не отдавая; служить — как многие женщины — предметом роскоши — сначала просто дорогостоящим, а потом, может быть, и опасным.
