— Я понимаю, – сказала я. И вышла из магазина – в зной, наполненный запахом жареной картошки, бензина и соуса карри. Внезапно мне страшно захотелось пить. Вот вечная проблема. Как только начинаешь думать, пытаешься серьезно разобраться во всем, тут же на пути встает жестокий тиран – физические ощущения. В конце концов, гудящие ноги и жажда всегда берут верх. Декарт ошибался. Причина, по которой ты осознаешь, что существуешь, – это невыносимая боль в животе, или готовый лопнуть мочевой пузырь, или ты ударился локтем, или испытываешь элементарную жажду.
Это был как раз мой случай. Мне до того хотелось пить, что я не могла сделать глотательное движение и зашла в первое попавшееся кафе. Села за столик и заказала минеральной воды со льдом. Хозяевами в этом кафе были греки. На стене висела потрескавшаяся, тусклая картина – изображение Акрополя. Чуть погодя в кафе набежала толпа. На моем столе была лужа разлитого кофе, и я возила в ней стаканом и тупо чертила на пластиковой поверхности набегающие друг на друга мокрые круги. Подошел мужчина и сел напротив меня. Он взял кофе и какую-то сдобу. Похож на иностранца. Сказал, что его зовут Элефтерис. Он был очень загорелый. В клетчатой рубашке с закатанными рукавами.
— А тебя как зовут? – спросил он.
— Марина Джеймс, – ответила я.
Нет, хватит. Тут и сказке конец. Продолжения не последует. Я редко ее рассказываю, только чтобы напомнить себе, когда произошло это открытие и как жадно с тех пор я ищу забвения.
Меня разбудило солнце. Наверное, я проспала целую вечность – пустой, бессодержательный сон. Проснулась я на удивление свежей, без того мутного, беспокойного осадка, который по обыкновению остается после моих сновидений. Обнаженная, я лежала в озере солнечного света. Никогда раньше не случалось у меня ночей без сновидений. Изумительное ощущение. Солнце обжигало мою бледную, истерзанную плоть. Я подняла ноги и долго изучала испещренное стежками шрамов произведение доктора Верду. Потом встала. Нет, не встала. Я вскочила на ноги. Подпрыгнула. Вылетела из кровати. Я и не знала, что такое бывает. Я частенько прыгала в кровать, но не из кровати. Еще одно совершенно незнакомое мне ощущение – энергия с жужжанием и гудением вырывалась изо всех пор. Может, это было связано с тем, что мне ничего не снилось. Обычно сны оставляют меня обессиленной, полной дурных предчувствий. И потом приходится с добрых полчаса лежать в постели, пытаясь одолеть подавленность и страх, осторожно водворяя на прежнее место свои маски и отражения, прежде чем я смогу начать день.
Когда я была Маргарет Дэвисон. я ненавидела одну вещь: оставаться с незнакомыми людьми. Мучительно собиралась с духом сойти вниз задолго до того, как проснутся остальные, или наоборот, когда все уже улягутся. В панике слонялась из угла в угол, выбирая подходящий момент, чтобы спуститься. Тони никогда об этом не беспокоился.
— Какая разница? – говорил он.
Ну, для меня разница была, потому что если я даже в этом допущу ошибку, то это будет свидетельствовать о целом ряде вещей, которые я всегда неправильно понимала и впредь буду понимать неправильно. Даже простейшие действия, о которых люди никогда не задумываются, у меня вызывали дикие затруднения.
— Да ведь это проще простого, – говорил он, и губы его делались тонкими от легкого раздражения. Его любимая фраза. Неважно, что обсуждалось: как пользоваться шомполом в микроволновые, как переводить километры в мили или как не испачкать краской ковер. – От тебя требуется всего лишь выполнить несколько элементарных правил. Тут невозможно ошибиться.
Очень даже возможно. Дело в том, что я никогда до конца не понимала этих его «элементарных правил».
Цокая каблуками вниз по лестнице (мои шестого размера ступни торчали из сандалий пятого), я обнаружила, что постепенно начинаю понимать Тони. Он таки был прав. (Ну, разумеется прав. А когда он бывал не прав?) Какая, к черту, разница? Наверное, я сводила его с ума.
Я чуть ли не вприпрыжку сбежала по ступеням. Я напевала себе под нос. Засунула кончики пальцев в карманы джинсов Крис и шествовала прямо-таки развязной походочкой. Через холл, в кухню, – мои новые ноги шагали шире, чем отваживались ступать несмелые ноги Маргарет Дэвисон, – я топала по пыльным коридорам так, словно имела полное право здесь находиться.
Франсуаза сидела в одиночестве на кухне, пила кофе из большой чашки. Очки ее лежали на столе. У нее был детский, настороженно обнаженный взгляд, какой бывает у людей, привыкших носить очки, когда они смотрят на мир без них. Она щурилась, как будто у нее резало глаза.
— Доброе утро, – сказала я. Она подскочила от неожиданности. – Все уже встали?
— Дети проснулись, – ответила она. – Я отвезла их в школу. А дядя Ксавье уже давно на ногах. – Ее английский был не такой уверенный и беглый, как у Селесты, и не такой педантичный, как у tante Матильды, но на порядок опережал мой французский. Мы машинально заговорили по–английски – следствие моего невежества и ее инстинктивной учтивости. – Хочешь кофе? – спросила она.
