Наверху в своей комнате я критически изучила себя в крапчатом зеркале, где всплывали и тонули мои многочисленные отражения. Я увидела загорелую молодую женщину. Ее тугая, покрытая шрамами кожа была усеяна веснушками, а может, это были отслоившиеся чешуйки серебра в зеркале. Бедная, старая, толстая, глупая, инертная Маргарет Дэвисон пряталась где-то там; я и теперь, если хорошенько постараться, могла заставить ее образ всплыть на поверхность, но удержать ее надолго было трудно. Она была слишком нереальна, эта раздувшаяся утопленница, которую я поднимала со дна, ее слишком тянуло обратно, в гущу водорослей. Как только она исчезала, женщина со шрамами снова появлялась в зеркале. Я начинала ее узнавать. Я все лучше и лучше ее узнавала.
Я вымыла голову и приняла ванну. Почистила вечно грязные ногти. Высушила волосы феном Крис и заколола их на затылке, несколько прядей сразу выбились и упали на плечи. Пора было прекращать наказывать свое тело за то, что оно пробудило к жизни Маргарет Дэвисон, потому что ее больше нет. Все. Проблема только в том, что многолетние привычки сидят в нас слишком крепко, ломать их очень трудно. Стала красить ногти. Уже на третьем ногте мне наскучил этот утомительный и неприятный процесс. С какой стороны ни взгляни, мало что может сравниться с ним по скуке.
Я надела шелковое платье Крис, короткое, в котором ноги почти полностью открыты, и туфли на каблуке. Надушилась какими-то страшно дорогими духами, которые, наряду с уймой других экстравагантных вещей, купила при помощи своей новой кредитной карточки. Даже подумала, не воспользоваться ли косметикой.
— Погляди на меня! – сказала я. Странное дело, но, по–моему, я обращалась к Тони. Хотела, чтобы он меня увидел в элегантном платье, с худощавым, покрытым шрамами лицом и тремя наманикюренными ногтями. Хотела, чтобы он увидел меня в этой просторной комнате с ее обветшалой красотой в крыле эпохи Ренессанса средневекового французского замка. – Вот видишь! – победоносно сказала я, словно мне, наконец, удалось что-то ему доказать.
Уж и не помню, когда я последний раз надевала туфли на каблуках. Я споткнулась о складку ковра за дверью моей комнаты. Мне пришлось спускаться по лестнице очень осторожно, цепляясь за перила. Первой увидела меня Селеста.
— Боже мой, – сказала она. – Что ты с собой сделала?
Я холодно ей улыбнулась и прошествовала в кухню. Дядя Ксавье открывал бутылку вина. Tante Матильда выкладывала на стол хлеб. Франсуаза что-то помешивала у плиты. И кроме детей, там был еще один человек: человек, которого издалека в первый момент легко было по ошибке принять за дядю Ксавье: человек, чье короткое, квадратное тело стало причиной моих столь могучих эротических фантазий в сводящей с ума жаре полудня, что при виде него определенные мускулы у меня вздрогнули, откликаясь.
— Мари–Кристин, – восторженно завопил дядя Ксавье, и лицо его вспыхнуло от радости при виде меня. – Смотри-ка! – он излучал веселое волнение. – Смотри, кто здесь!
Что делать? Я почувствовала, как яркий румянец заливает мне лицо и шею. Ладони стали влажными, а в горле пересохло.
Странно усмехнувшись, tante Матильда сказала:
— Ты что, не узнаешь его?
Конечно, я его узнала. Узнала мгновенно. Всем телом узнала.
Дядя Ксавье засмеялся над столь абсурдной мыслью:
— Как так не узнает? Собственного дядю? Разумеется, она его узнала.
Собственного дядю? Это было одно из тех мгновений, которые тянутся так долго, что начинаешь удивляться, почему остальные не замечают столь неестественного течения времени. Нуда, конечно, это мой дядя. Кто же еще? Он был лет на десять моложе дяди Ксавье, но сходство было несомненным. Мгновение тянулось и тянулось. У меня было в запасе целое столетие, чтобы рассмотреть все возможные варианты дальнейшего поведения и отвергнуть их один за другим. У меня было время понять, что я оказалась до смешного не подготовлена к одной–единственной вещи, к которой готовилась, казалось, всю жизнь. Теперь в любую секунду кто-нибудь обязательно это скажет. Заглянет, наконец, мне в глаза и скажет это. Я вдруг задрожала от возбуждения. Я хотела, чтобы это произошло. Я была готова. Я ждала: нервы напряжены, поза как у бегуна на старте. Но ничего не происходило. Время тянулось. В конце концов, этот человек – дядя Гастон – протянул ко мне руку. Я автоматически пожала ее. Потом его лицо приблизилось, принимая угрожающие размеры, пока мы целовались: правая щека, левая щека, правая щека.
— А мы уже виделись, – сказал он, беря меня за плечи и немного отодвигая, чтобы рассмотреть. Он был ниже меня примерно на дюйм, но я-то была на каблуках.
— Я думала, вы в море, – сказала я смешным, визгливым голосом. Я спиной ощущала, как за нами наблюдает tante Матильда.
— Мы вошли в док в понедельник, – сказал он.
Я не могла вспомнить, как надо двигаться, как дышать, как вообще что-то делать. Я ничего не понимала. Он был единственным человеком, который знал наверняка, что я не Мари–Кристин. Почему он этого не объявляет?
