Мы расселись. За разговором, центром которого был дядя Гастон – его плавание, политическая ситуация в Северной Африке, проблемы с алжирским экипажем, – я сидела, гоняя по тарелке помидор, легкие работали болезненными, неровными толчками.
Tante Матильда не сводила с меня глаз.
— Что, потеряла аппетит? – спросила она. Я быстро проглотила кусок помидора. Он камнем застрял у меня в пищеводе.
Дядя Ксавье тревожно посмотрел на меня.
— Что с тобой? Заболела? – спросил он. Я покачала головой.
— Перегрелась.
— Нужно носить шляпу, – сказала tante Матильда.
— Я ей говорила, – отозвалась Селеста. – Она себе внешность портит.
— Какую внешность? – Я изо всех сил старалась вести себя естественно. – Портить уже нечего.
Дядя Ксавье потянулся ко мне и взял за руку.
— Нет, вы только полюбуйтесь, – неодобрительно проворчал он. И протянул мою руку через стол, чтобы Гастон полюбовался кровоточащими царапинами. – Шрамы, порезы, царапины, синяки.
А он опять ничего не сказал, мой дядя Гастон. На нем была голубая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Я поймала себя на том, что пялюсь на треугольник волос с медно–красным отливом, начинающийся как раз под ключицами.
— Как поживает Сандрина? – спросила tante Матильда.
— Замечательно, – ответил дядя Гастон. – Вся в делах. Она сейчас в Риме.
Не представляю, как я высидела до конца обеда. Он длился бесконечно, одно блюдо следовало за другим, и чем дольше он тянулся, тем слабее я понимала, что происходит. Они вели нескончаемые разговоры о ферме, о субсидиях, о паразитах, вызывающих заболевания у скота. Они обсуждали деревенские сплетни. Жаловались на засуху. Задавали вежливые вопросы о жене дяди Гастона, у которой было какое-то собственное дело. Я молчала.
— Ты сегодня какая-то тихая, Мари–Кристин, – сказал дядя Ксавье, сжимая мне руку.
— Как вы съездили в больницу? – спросила я. Ответа на этот вопрос я больше всего ждала и больше всего боялась.
Он презрительно фыркнул.
— Пустая трата времени. Я что, похож на больного? – Он широко раскинул руки, предлагая сидящим за столом самим оценить его цветущий вид. – Похоже, что меня надо срочно госпитализировать? Дураки они все, эти врачи. Ни черта не смыслят.
Гастон – у меня язык не поворачивался называть его «дядя Гастон» после всех этих глубоко интимных подробностей, которые нас связывали после той первой встречи, – Гастон посмотрел мне прямо в глаза.
— Рад тебя снова видеть, Крис, – сказал он. Его английский был таким же беглым, как у Селесты. – Давненько мы не встречались. С год, наверное.
Я подняла на него остановившийся взгляд. Реальность стремительно теряла всякий смысл. Что теперь происходит?
— Я не помню, – услышала я свой голос.
— Ты тогда как раз вернулась из очередной поездки.
— Правда? – равнодушно произнесла я. – Не припоминаю.
— И мы с тобой обедали в том итальянском ресторанчике. Как он назывался-то?
Мне стало ясно, что он задумал. Он намеренно кидает мне мяч, надеясь, что я потеряю равновесие. Он втянул щеки и застучал пальцами по столу, делая вид, что старается вспомнить. Но я не позволю мужчине, даже такому, от которого у меня слабеют коленки, играть со мной в такие игры.
— «Россини», – сказала я. Первое итальянское имя, пришедшее на ум.
Он громко расхохотался.
— «Россини», ну, конечно же, «Россини».
— На Эдвард–роуд, – ледяным тоном импровизировала я.
— В «Россини» отменно готовят рыбу, – сказал он. – Ну ладно, расскажи мне, какие перспективы в мире кофейного бизнеса, Крис?
— Да все такие же, – сказала я. Хочешь в игры играть – ради бога. Я тоже недурно играю.
— Ты отлично выглядишь, наверное, оттого, что преуспеваешь?
— Глупости, – изрек дядя Ксавье. – Это все солнце, питание и отдых. Поэтому у нее такой здоровый вид.
— Ксавье сказал, тебе повезло, едва на тот свет не отправилась, – продолжал Гастон.
— Мы ее даже не узнали, когда она приехала, – сказала Селеста.
— Я узнала, – возразила преданная Франсуаза.
Дядя Ксавье рассмеялся.
— Узнали, узнали. Не говори ерунды.
Селеста шлепнула Бригама по руке.
— Хочешь хлеба – попроси, – крикнула она. Он заплакал. Дети устали. Зоя клевала носом, уткнувшись в плечо Франсуазы.
— Отведи детей наверх, Селеста, – сказала tante Матильда.
Франсуаза сделала движение, чтобы встать.
— Я отведу, – сказала она.
Не успев подумать, я заявила:
— Сиди. Ты не доела.
— Да нет, почему, – вспыхнув, упрямо проговорила Франсуаза. – Я с удовольствием. Правда.
— Сядь и доешь сыр.
Селеста сказала:
— Зря ты вмешиваешься. Мари–Кристин.
— Это твои дети, – гнула я свое. – Сама их и укладывай.
Дядя Ксавье даже закашлялся от смеха. Я слишком далеко зашла, подумала я. Меня переполняло чувство опасной самоуверенности. Хмурая Селеста с побагровевшей шеей рывком отодвинула стул.
— Давайте быстрей и поцелуйте на ночь grandmaman [85], – сказала она.
Двое мальчиков послушно подставили щеки для поцелуя и вышли из кухни. Я взяла на руки уснувшую Зою и вручила ее Селесте. Мы избегали смотреть друг другу в глаза.
Когда они ушли, Франсуаза сказала полушепотом:
— Да я же и вправду не возражаю. Мне нравится их укладывать.
