– …Севка, я даже вообразить, вообразить не могу – утром я просыпаюсь и знаю: нету тебя!.. Ты – в лагере… Я – к Маяковскому… Тебя нет… И нет в нашем сквере, и нету во всей Москве… Я хожу по улицам, ищу, но ты мне не откликаешься…
Чтобы лучше это вообразить, Кира остановилась, закрыла глаза кулаками.
Не помогло. Не воображалось.
– Кирилл, ты так говоришь, будто я отдаю концы! И не стыдно тебе? Каких-то жалких два месяца!.. Моргнуть не успеешь…
– А я не хочу моргать! Можно мне будет хоть приезжать в лагерь?
Он глянул искоса в ее сторону, польщенный, растроганный.
– Разве что по воскресеньям… С мамой и Катей.
И вдруг:
– Кира, ты не обидишься?
– Нет.
– Ты это все придумала? Ну, скажи!
– Да. Я – вру! Все я вру. И ты мне не верь, не верь…
Он нежно и благодарно прижал к себе ее локоть.
– Погляди: вот речка…
Странная речка – без песка и без гальки на берегах. Высокие, влажные травы ее опоясывают. Ни души кругом. (Две души – разве это одна душа?)
Раздевшись, «души» щупают воду пальцами разутых ног.
Дно мягкое, топкое. На воде какие-то листки величиной с ноготь. Неспешно и величаво гнется к земле нежнейшее зарево, небо будто просвечивает.
Вокруг много-много деревьев. Ни единой сосны: ольха, береза, клен, ясень.
От земли поднимаются испарения. Остроголовый дымок улетает в лес, выглядывает из-за каждого дерева… Стоит и раскачивается.
Сейчас уйдет солнце. Но небо не потемнело: светлое плывет оно над рекой и лесом. Вот стадо коров на том берегу. Пастух оперся спиной о дерево.
– Ах, чтобы вы окосели, проклятые! – что есть мочи орет пастух.
И должно быть, коровы со страху взяли да окосели. Ка-ак замычат – и домой, домой, опустив головы, тупо разглядывая длинные, влажные, колышущиеся стебли.
Кто-то осторожно, протяжно запел на ветке.
Кто это?.. Что это?
Полно. Уж будто не знаешь, что соловей. Дрожит в соловьином горле память о всех на свете закатах. Откинул голову и предался воспоминаниям. Задохнулся, не снеся восхищения, – выгнул горлышко, закатил глаза…
Это и был конец. Что же еще сказать? Он сказал все.
– Сева, мне холодно.
Он накинул ей на плечи свой пиджак.
Они сидели в траве, прижавшись друг к другу, она – в его пиджаке, он – в рубахе с засученными рукавами.
И вдруг, зажмурившись, сам не зная как это случилось, он прижался носом и подбородком к ее ногам Кира боялась пошевелиться. Он слышал сквозь платье тепло ее ног, она – его остановившееся дыхание.
– Сева!.. Ты бы хотел, чтоб мы стали сиамскими близнецами?
– Чего-о-о?!
– Ну, чтоб у нас, например, одно туловище и два носа… Или – нет. Лучше вот как: чтобы мы плечами срослись… Мы – такие, как есть, но у нас одно общее кровообращение. Не хотел бы?.. Нет?
– Кира, и откуда только у тебя силы берутся? С утра во рту ни росинки, а ты говоришь, говоришь…
– Ты голоден, да?
– А ты?
– Мне бы хлебца.
Голод погнал их к железнодорожной станции.
…Ожидая поезда, они жевали булку, отщипывая кусочки от свежей плетенки. Пожевав, повздыхав, она вспомнила, что ей чего-то недостает. Воды, что ли?
Нет. Вот чего ей хочется: целоваться.
И глянув снизу на его движущийся подбородок, она осторожно принялась его целовать.
– Ты что ошалела, Кира?
– Да.
Пассажиры, ждавшие поезда, проходя мимо них, останавливались и с большим интересом вглядывались в целующихся. При этом они горестно покачивали головами:
– Тьфу! Ни стыда, ни совести… Экая нынче пошла молодежь!
…Садовые участки отгорожены друг от друга заборами и заборчиками. Меж них – переулки. Глубокие колеи заросли травой. Тонко пахнет медовой пылью.
И вдруг осторожно дрогнула огнистая полоса, небо сделалось стеклянно-зеленое. По левую сторону встала первая темнота. Около домиков появились другие – вторые домики. Это были тени от настоящих домов – приплюснутые и кривые.
Посредине сада, наклонившись над грядкой, орудуя садовыми ножницами, стоит девчонка лет эдак шестнадцати. Увидев их, неожиданно выступивших из мглы, девочка растерянно выпрямляется… Беспомощно и робко звенят у нее в руках садовые ножницы.
– Знакомься, Катюша.
– Кира.
– Катя. Очень рада… Он мне говорил.
В доме быстро распахиваются двери. Белеют, будто освещенные изнутри, березовые поленья, тянет нежным запахом бересты.
На пороге – старик: маленький, лысый, с мягкими волосиками, едва прикрывающими голое темя.
– Тебя Кирой звать? Ладно, чего ж топтаться, раз пришла – заходи, – весело разглядывая ее, говорит старик.
…В комнате над столом неяркая лампа без абажура. Вокруг, наподобие сиянья, вьется белая мошкара. Из кухни в комнату прорублено небольшое окно («архитектурные» новшества Севки). Среди грубо сколоченной, самодельной мебели на столе – драгоценный подсвечник с модной свечой. Подсвечник – старинный, бронзовый, потемневший от времени, местами позеленевший.
В шезлонге – высокая, рыхлая женщина, похожая на крестьянку.
– Я… Я – Кира, – опустив глаза, говорит Кира.
