Задрожала земля. Дрожь перешла в грохот. Где-то пронесся поезд.
Кира прыгнула в электричку. От быстрого бега стекла вагонов начали перезваниваться.
Забившись в угол и опустив голову, она задремала. И приснилось ей вот что.
Сева достал халтуру – рисунки какой-то странной кухонной мебели. За эту работу он должен получить сто рублей. Он спрашивает ее: «Скажи мне, Кира, есть ли такой дурак, чтобы отказаться от сторублевого заработка!» Она отвечает: «Ты их отдашь старикам!» А он: «И немножко тебе на мороженое. Ты и Сашка, кажется, любите шоколадное!» И она отвечает: «Да».
Во сне она понимает, что он ей сдался, ослабел, стал частью ее… «Ты теперь работаешь на меня? – смеясь, говорит Кира. – А мороженое настоящее? Шоколадное?.. Я тебе кусочек оставила. Вот! Осторожно… Не урони!..»
И вдруг во сне вместо Севы появляется какой-то странный метеорит. Кира вздрагивает от страха и напряжения.
…Качаясь на бегу поезда, она чувствовала сквозь сон, как в сердце ей заползает тоска. Все вокруг грохотало, ломко и звонко.
К небу рванулись комья земли. «Это – лава!» – решила Кира. Сумрак какого-то странного острова переполнился голубоватым свечением. В небе замелькали красные молнии.
Она быстро укрылась в воронке. Наверху, над ней стояло чистое небо. Она даже видела Млечный Путь.
Радость, страсть и, вместе, отчаяние достигли в ней такого сильного напряжения, что она проснулась.
За окном показался тоненький полумесяц. Арки лунного света, ломаясь, лежали на крышах одноэтажных строений. Вагон раскачивало.
– Я слушаю, – сказала трубка.
– Разрешите справиться, не нужен ли Институту дефектологии лаборант?
– Минуточку… Сотрудница, у которой есть единица, вне института. Попробуйте позвонить завтра.
Звонить она больше не стала. На следующий день – пришла в институт.
В кабинете, куда ее провели, сидела женщина лет пятидесяти.
Сочетание тяжелой нижней части лица и лба, широкого и большого, делали эту голову чем-то похожей на голову льва.
– Прошу. Садитесь.
Кира присела на краешек стула, переплетя пальцы, обхватила колени. Ноги, длинные, голые ноги (платье было выше колен), пришлось подобрать под стул.
– Я вас слушаю.
– Мне сказали, что вам нужна лаборантка.
– Нужна. Вы хотели бы поступить непременно к нам?
– Да.
– У вас есть на это свои причины?
– Есть… У вас неважные дефектологи…
– Сколько вам лет?
– Семнадцать.
– Когда окончили школу?
– В этом году.
– Ну что ж… Готовитесь к конкурсному экзамену в педагогический?
– Нет, не готовлюсь. В этом году я не собираюсь держать экзаменов. Решила пойти работать.
– Можно, знаете ли, совместить и то и другое… Извините… Не знаю, как вас величать.
– Зиновьева, Кира Ивановна… Если хотите, вы можете говорить мне «ты».
– Спасибо. Я действительно ищу молодого помощника. У меня уже два заявления. Одна из девушек окончила институт. Другая – студентка третьего курса.
Кира вздохнула.
– Ты не могла бы коротенько мне рассказать, почему твой выбор пал на дефектологию?
– Причина, должно быть, очень смешная… И странная. У меня глухонемой брат. Но когда я сделаюсь дефектологом… В общем, дела будут обстоять иначе.
Пожилая женщина внимательно рассматривала ее. И вдруг улыбнулась…
– Знаешь ли ты о том, уважаемая Кира Ивановна, будущий дефектолог, что ты вовсе не Кира Ивановна, а Мадонна Веласкеза!
– Да. Я знаю.
– Гм… Я бы сказала, скромностью ты не грешишь! Ни скромностью, ни притворством, ни лицемерием.
– С вами я не лицемерка.
– Спасибо… А с кем ты… как бы это… ну, даешь себе, что ли, этот неблагодарный труд?..
– Со всеми! Кроме тех, кого люблю.
– Извини меня за интимный вопрос… Но сколько же их, примерно?..
– Брат Сашка… И, кажется… В общем, еще один человек.
– Этот «один человек», погляжу, – счастливец!
– Нет… Потому что я ему часто лгу. Глаза ученой женщины хохотали.
– Девочка, а отчего ты такая худенькая?
– Я – вегетарианка… Ненавижу рыбу и мясо.
– А икру?
– Не знаю.
Улыбка ученой стала как-то еще отчетливей. Лицо ее выразило нескрываемое расположение.
– Из какой ты семьи?
– Я? Из обыкновенной.
– Превосходно! Что может быть лучше обыкновенной семьи! Но я, знаешь ли, то имею в виду, кем работает твой отец и сколько вас ребятни. Ты и брат?
– Нет. Нас пятеро… Папа – рабочий. Маляр. В общем, художник… У него превосходный вкус.
– Это замечательно, Кира, что у твоего отца отработанный вкус. Твоя мать, должно быть, красивая женщина?
Кира опустила глаза. Потом подняла глаза.
– Нет. Некрасивая. И никогда не была красивой.
– Ах вот оно что! Ты еще в том возрасте, когда дети и матери антагонисты?!
– Что вы! Ведь я вам уже сказала, что мне семнадцать лет.
– Да, да… Я вижу, что ты растешь и что это случай бурного роста… Не чувствуешь ли ты себя утомленной по временам?
– Чувствую. А все надо мной смеются. Все говорят, что я человек с ленцой.
– Напрасно смеются. А что ты читаешь, Кира? Нет ли у нас случайного совпадения вкусов?
– Я читаю вообще порядочно… Больше всего, пожалуй, люблю стихи…
– Да?.. Значит, у тебя, как и у твоего отца, отработанный вкус?.. А кого ты любишь больше всего?..
– Пастернака… Цветаеву… Из молодых – Юнну Гравиц.
– И хороший поэт эта Юнна Гравиц!
