– Очень даже приятно, – отвечает женщина, сияя добрым взглядом голубых глаз. («…Красива? Ничего не скажешь – красавица!.. Божья матерь. Словно сошла с иконы. Только больно уж молода. И худа… А брови-то, брови!.. Воистину соболиные. Зарделась. Застрамотилась… Скромница».)
– Садись-ка, детка. Чего ж стоять.
Кира садится на краешек стула, опускает глаза, теребит платье.
И вдруг глаза ее, глядящие исподлобья, соединяются с глазами шустрого старика.
– Ай-да девка, – смеется он. – Не подкачала, не подкачала!.. Кира?.. Я что-то такого имени не слыхал. Не русское это имя. А ты, видать, удалая… Удалая и развеселая. В глазах у тебя – и болото, и черти.
– Я… я должна была родиться Кириллом. Так папа хотел… И вдруг родилась Кирой.
– Уж право! А так-то чем ты ему не потрафила? – вздыхает мать. – Садись-ка поближе, детка. (Ты бы чаю, Катюша!) Вот и я тоже со Всеволодом с твоим намаялась бог знат как… Двое было у нас парней. Грудных… Полненьких, чернобровых. Нарекали Сергеями. Померли, один за другим. Я – к святому отцу: так, мол, и так, мол… А он: как меня, давай нареки – Всеволод… Трудолюбец родился. (Мать утерла глаза.) Всем вышел. Жаловаться грешно…
– Ма-а, – сказала Катя, и за Кириными плечами сердито звякнули ножницы. – Ма-а, зачем вы расхваливаете своих?
– Расхваливай не расхваливай, – вмешался отец, – а характер у Всеволода претяжелый… Другой раз по целым дням и слова не вымолвит… Это – раз… А второе – что «ихнему святейшеству» не перечь. Они обсуждению не поддаются.
– Весь в папашу! – сердито сказала мать.
– Дорогие родители!.. Может, вы перестанете в моем присутствии обо мне разговаривать, как о покойнике?! Или мне удалиться, а вы меня «осветите» Кире?
– Да чего там, сиди!.. Куда ж тебе удаляться? – сердито глянув на старика Костырика и покачав головою, сказала мать.
В окошечке, соединявшем кухню с жилым помещением, появились хлеб, сахар, маринованные грибы.
Кира с готовностью принимала то, что выбрасывало окошко.
– Ты где учишься? Или работаешь? – дознавался старик.
– Знаете ли… У меня одна мысль, никому я еще про это не говорила. Хочу устроиться на одну интересную для себя работу… На днях разведаю почву и начну хлопотать.
– Ну что ж… Почему ж не похлопотать, обязательно хлопочи, раз у тебя идея. У молодых, погляжу, все идеи, идеи… Борись! Достигнешь.
– Спасибо, – сказала Кира.
Глядя на нее глазами родителей. Сева, все время молчавший и дувшийся, оценил ее такт: она была воплощением искренности и скромности.
Из кухонного оконца глядели на Киру восхищенные глаза Кати. «Надо же!» – говорили эти детские восторженные глаза. – До чего красивая!»
Из двери в сад тянуло душистым дымом вишневых сучьев, где-то, видимо, жгли костер. Ветви яблонь живою сеткой волновались от легкого ветра. Звенели чашки и блюдца, вились вокруг электрической лампы ошалевшие бабочки. Иногда одна из них, получив инфаркт, падала прямо на белую скатерть.
– Очумелые! – проворчал старик, размышляя что-то свое. – Право же, очумелые… Словно люди!..
Брови его шевелились все живей и живей.
– Ты, стало быть, Зиновьева?.. Верно? Зиновьева дочь? Твой батька – Зиновьев, Иван Иваныч?
– Да, – сказала она, лучась и плавясь от мнимой застенчивости.
– Неплохой, говорят, человек… Только люди сказывают, маленько чудаковатый. С амбицией…
– Па-а-а! – громко ахнула Катя.
– Не знаю, – сказала Кира. – Как мне судить отца?
– Это правильно, что ты отца уважаешь, – одобрил старик. – Без уважения к родителям нет и не будет благословения. Мастер первой статьи, говорят. И состоятельный. Стало быть – работяга…
– Наверно. Только не «работяга». Отец у меня – художник.
– Хорошая ты, погляжу, дочь. Это ты – хорошо, хорошо… Он маляр, сказывают. Со Всеволодом работает… Маляр, рабочий… А ты говоришь – художник? Как тебя следует понимать?
– Па-а-а? – простонала Катя… – Па-а-а… Пожалуйста…
– Вот тебе и уважение к родителю. Не пикни и не спроси.
– Маляр-художник, – веско сказала Кира. – Мне, однако, пора. Дома будут тревожиться. Они не привыкли, чтоб я опаздывала.
– Что же ты так мало поела, детка? – засуетилась Севина мать, – Попили бы еще чайку.
– Да что вы! Дома я и того не ем. Как у вас хорошо… А сад, сад…
– Ну так ты давай наезжай, – предложил старик. – Сева – в армию, а ты – наезжай.
– Спасибо большое, – обрадованно сказала она. – Можно мне с младшим братом?.. Он до того забавный! Сашкой зовут.
– Чего ж нельзя?.. В это же воскресенье бери его под мышку и приезжай.
Они выбрались на дорогу сквозь шелестящую зелень сада.
Свинцово отсвечивали в темноте стекла в доме Костыриков. Теплое небо над домом было, как темный, тяжелый полог.
Костырик-старший вышел их провожать. Он зажег фонарь. Луч фонаря уперся в обочину проезжей дороги, вспорхнул, погас.
Прижавшись друг к другу, шагнули они во мглу, оступаясь, побрели по полю, заросшему росистой травой.
Во тьме, к которой они пригляделись, стал смутно виден далекий лес.
Что-то вокруг гудело так глухо, так сонно, что казалось, уж никогда не наступит утро.
Свет впереди, на станции, – они знали, – должен был им открыться мгновенно.
