Внезапно захрипел репродуктор, спрятанный где-то в сплетении ветвей, захрипел и затрещал, а потом на весь парк раздались дребезжащие звуки вальса. Утробно басили трубы, и печально гудел барабан, и все это было так странно и так нереально: этот пустынный парк, замерзшее озеро катка и девушка в зеленом трико, старательно и неумела танцевавшая вальс. Репродуктор умолк так же неожиданно.
Иришка постояла еще немного у ограды, а потом вдруг заторопилась. Никаких срочных дел у нее не было, она была совершенно свободна еще десять дней. Десять дней — ведь это ужасно много! Она может делать все что угодно: билеты на елку, зоопарк, ТЮЗ, гости и в гости, — так сказал папа… Но почему-то она заторопилась и почти побежала к выходу из парка.
Она бежала к остановке троллейбуса и, только усевшись на теплое кожаное сиденье, немного успокоилась. Иришка потерла варежкой запотевшее стекло и стала смотреть в окно.
Троллейбус долго стоял на перекрестках и на остановках, заходили и выходили люди, рядом с Иришкой сначала сидела толстая женщина, тяжело навалившись на нее плечом, потом на ее место села старушка, а после какой-то дяденька с закрытой марлей корзинкой, в которой что-то пищало и возилось… Все это тянулось невыносимо долго, почти бесконечно. Иришка перестала смотреть в окно, вскочила, задев корзинку, больно ударившись о чей-то чемодан, стоявший у сиденья. Она вышла на две остановке раньше. Можно было и так — только придется бежать через парк, но так даже быстрее.
Тропинка делала большой круг, и Иришка побежала прямо по снегу, увязая валенками. Рядом пошла укатанная лыжня, и бежать стало удобнее, но потом лыжня свернула в сторону, и опять Иришка побрела по снежной целине, проваливаясь в сугробы.
В вестибюле никого не было. Но потом Иришка увидела вахтершу. Вахтерша стояла, прикрываясь портьерой, и глядела в окно.
— Ты чего? — спросила она Иришку.
— Забыла… — тихо сказала Иришка. — Шарфик в классе…
Она быстро разделась, сняла валенки, но никак не могла найти свои тапочки и в одних чулках побежала на второй этаж.
В коридоре второго этажа блестел натертый паркет и было тихо. Иришка пошла на цыпочках, стараясь не шуметь. Неожиданно она услышала нежный, дрожащий звук, словно лопнула струна, потом опять тишина… И снова дзинь!.. Иришка шла по коридору, вглядываясь в закрытые двери, и вот за одной из них опять послышалось тихое «дзинь». Иришка постояла немного перед закрытой дверью, но звук не повторился.
Тогда она осторожно приоткрыла дверь и вошла в зал. Сначала ей показалось, что зал пуст, но тут она опять услышала дрожащий звук и увидела настройщика, копошившегося в загадочном нутре рояля. Настройщик был старенький и седой и смотрел на Иришку приветливо и вовсе не сердито.
Она на цыпочках прошла в другой конец зала и прислонилась к стене, слушая вздохи струн, то тихие и беспомощные, то неожиданно басистые, наполнявшие зал низким рокотом. Настройщик изредка посматривал на нее поверх очков, но ничего не говорил. Потом он тихо что-то заиграл, часто останавливаясь и прислушиваясь к звучанию рояля.
И когда обеспокоенная вахтерша, пришедшая искать Иришку, заглянула в зал, она увидела маленького, сгорбленного старичка у рояля и худенькую девочку в цветастом платье, танцевавшую посреди зала. Она кружилась и взмахивала руками, то попадая в струи солнечного света, лившегося из окон, то исчезая в тени, а ее чуть курчавые, пушистые волосы вспыхивали на мгновение рыжеватым светом.
С тех пор как Эля себя помнила, она постоянно слышала: «Какая милая! Какая красивенькая! Какая симпатичная!»
А соседский старичок до недавнего времени, встречая ее, трепал пухлую Элину щеку и восклицал: «Очаровашка!»
В раннем детстве у Эли был один страшный страх: чтобы не купили брата.
«Если купите брата, — говорила она, топая ногой, — я его отдам злому Бармалею!»
Так продолжалось лет до пяти. Затем Эля бояться перестала и говорила, хитренько жмурясь: «Не ку-упите. Зачем он вам?» — «Конечно, незачем, если у нас есть такая дочурочка-чурочка, доценька-бегемоценька!»
Эля капризно отмахивалась от маминых поцелуев, но если бы мама перестала ее целовать — она бы, конечно, обиделась.
Самое интересное, что сестра у нее таки появилась. Именно тогда, когда она и думать забыла о всяких там братиках-сестричках, о детских своих страхах не вспоминала, а если и вспоминала, то, разумеется, с усмешкой. Самая настоящая сестра, и не какая-то там уа-уа три пятьсот, как называют младенцев, а вполне взрослая девчонка, Элина ровесница.
Все началось с той страшной телеграммы. Эля поздно вернулась с катка и медленно поднималась к себе на этаж в ожидании предстоящей нахлобучки. В конце концов, думала она, пора это поломать! Она уже абсолютно взрослая и имеет полное право гулять хоть до полуночи. Взяли моду — в половине десятого быть дома! Скажи кому — засмеют! «Вот сейчас и поломаю, — решила Эля. — И нечего откладывать».
