Вот именно этого вида счастья – мужского вольного лицейского стола, обмена свободными мыслями без боязни, без укрыва – этого счастья ведь не было у нас на воле?
Здесь многое обращает на себя внимание: и слово вольный в «пушкинском» смысле (предполагающем, едва ли не в первую очередь, обмен свободными мыслями без боязни), и особенно то, что такая вольность прямо противопоставляется воле, поскольку на воле она невозможна.
В позднесоветское и постсоветское время, когда ГУЛаг перестал пронизывать всю жизнь, рассмотренное значение слова воля стало сходить на нет (продолжая, разумеется, использоваться в воспоминаниях, художественной литературе и т. п.); тем самым у слова воля актуальными остались только значение ‘желание’ и связанное с ним значение ‘способность добиваться цели’ (сильная воля). Что же касается до слова вольный, то в последнее время в какой-то степени возродилось его старое значение, восходящее к «пушкинской» эпохе. Так, вновь образованное Вольное историческое общество названо так с очевидной отсылкой к словоупотреблению пушкинского времени. Прилагательное вольный в названии указывает на независимость от насаждаемых в современной России взглядов на историю и связанных с ними ограничений и одновременно содержит коннотацию, характерную для данного типа словоупотребления, – ‘выражающий критическое отношение к власти’.
При этом, поскольку, как уже говорилось, в языке советской пропаганды слово воля практически не встречалось, при необходимости обозначить «волю» в ее противопоставлении «местам заключения» в официальном дискурсе использовалось слово свобода. Так, приговор к заключению в тюрьму или концлагерь официально назывался лишением свободы. В 1930-е в «местах заключения» в качестве «средства наглядной агитации» использовались плакаты с лозунгом «На свободу с чистой совестью». Такое словоупотребление изредка проникало и в речь заключенных, но в целом оставалось для них не характерным. Следующая цитата из воспоминаний Ирины Ратушинской обращает на себя внимание необычностью употребления слова свобода вместо ожидаемого воля:
Законный вопрос: что в этой книге – правда, а что – художественный вымысел? Отвечаю сразу: вымыслу в этой книге места нет. У меня бы просто не хватило фантазии. Изменены только некоторые имена – не моих соузниц и не наших палачей, но тех людей, что нам сочувствовали и потихоньку помогали: почти всех уголовников, надзирательниц, некоторых офицеров. Так надо, чтобы с ними не расправился КГБ. По той же причине в нескольких местах изменена хронология событий: тогда невозможно понять, какими все-таки способами мы держали связь со свободой.
Подавление личной свободы при коммунистическом режиме естественно приводило к мысли, что, поскольку свободы нет и на воле, подлинная свобода вообще не зависит от внешних обстоятельств и может быть только внутренней. В частности, тюремщики сами несвободны. Как говорит один из персонажей романа Солженицына «В круге первом»:
Свободу вы у меня давно отняли, а вернуть её не в ваших силах, ибо её нет у вас самих.
Эта мысль является ключевой для романа «В круге первом», но она вообще характерна для нонконформистского дискурса. Отсутствие свободы на воле связано с повсеместно господствующим страхом: человек боится лишиться свободы и сам себя ее лишает. Здесь действует общий закон: пока человеку есть что терять, он не может чувствовать себя свободным. Зато в заключении он снова обретает свободу, поскольку бояться ему больше нечего. Как формулирует тот же персонаж романа «В круге первом»:
…человек, у которого вы отобрали всё, – уже не подвластен вам, он снова свободен.
Правда, оказывается, что и в тюрьме, а особенно на привилегированной «шарашке» есть что терять. А поскольку кругом стукачи, выясняется, что подлинной свободы нет и здесь. Отсюда недоумение, выраженное (правда, по несколько другому поводу) еще одним персонажем романа – заключенным Прянчиковым:
Неужели и в тюрьме нет человеку свободы? Где ж она тогда есть?
