…слова самого большого «свободника» (в русском смысле), меньше всего «гражданина», – Розанова. Такая «свободность» понятна […]. В Розанове была ее квинтэссенция. Но от нее, в разбавленном виде, еще не отделались никакие русские люди, даже самые «общественные». И принимают эту «свободность» – за свободу. Розанов абсолютно не был способен ни на какое самоограничение. Свободу его «слова» ограничивала заботливая цензура, а вопроса о «свободе правды», которую внешние рамки почти не могут сдерживать, – этого вопроса Розанов бы даже не понял.
Приведем также примеры из «Национального корпуса русского языка»:
Обнаруживается вековой недостаток честности и чести в русском человеке, недостаток нравственного воспитания личности и свободного ее самоограничения. [Н. А. Бердяев. О святости и честности (1914–1918)]
Отделилась таким образом от наслаждения жертвенность и стала казаться бесполезным самоограничением, хотя на самом деле, как очевидно это всякому, она и есть истинное освобождение. [Л. П. Карсавин. Saligia. Весьма краткое и душеполезное размышление о Боге, мире, человеке, зле и семи смертных грехах (1919)]
Настоящая свобода начинается с самоограничения, утверждается в религии, очищается в борьбе с подделками и соблазнами. [Николай Оцуп. Персонализм как явление литературы (1956)]
Итак, связь
После статьи Солженицына «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» мысль о самоограничении как необходимом условии свободы получила популярность и транслируется самыми разными людьми (со ссылкой на Солженицына или без ссылки). Вот цитата из повести Фазиля Искандера «Поэт»:
Свободный человек – это человек, чуткий к свободе другого и потому непринужденно самоограничивающийся. Это непринужденное самоограничение и есть вещество свободы.
Из интервью Игоря Золотусского:
Свобода слова зависит от внутренней свободы человека. Подлинная свобода – это самоограничение. Это когда можешь сказать плохому в себе «нет» и лишь хорошему – «да».
Приведем еще примеры (опять-таки из «Национального корпуса русского языка»):
