— Тетя Нина, доброй ночи, — с теплой улыбкой говорит Ника. — Простите, что так поздно, планы немного поменялись.
Бабулька цепким взглядом, от которого даже в сумраке подъезда не укрываются ни сбитые коленки, ни растрепанные волосы, ни размазанный макияж, осматривает девчонку и посылает мне просто убивающий взгляд.
— Участкового вызвать? Василий Иванович мигом придет, — возрастным, но твердым голосом говорит бабулька и кивает на меня.
— Нет, теть Нин, все хорошо, — отмахивается Ника и заходит в квартиру. — Пока.
Я получаю еще один осуждающий взгляд от бабульки, и перед моим носом захлопывается дверь.
Что ж. Теперь я точно знаю, где она живет. Знаю, что с семьей Ники что-то не то. Поэтому есть о чем попросить крестного.
А еще у меня жутко чешутся кулаки. Вот с последнего я, пожалуй, и начну.
Не помню, как домчался до коттеджа. Стрелка спидометра явно пересекала отметку в сто пятьдесят километров в час по трассе. И то было мало, все время думал, чтобы скорее добраться.
Заезжаю на территорию особняка, выскакиваю из машины, даже не захлопывая дверь, и влетаю на террасу. Придурок, как специально для меня, тут стоит, цедит что-то из бутылки и громко гогочет.
— Я ей короче говорю, возьмешь в рот, довезу до дома. А она такая, м-м-м сладкий дай еще! — с тупым оскалом треплется он. — А потом короче немного еще машину покачали. Короче, огонь телка…
Он не успевает снова поднести горлышко к губам, мой кулак влетает в его нос раньше. Придурок отлетает к ограждению террасы и ударяется об него спиной. Бутылка падает на пол, разбиваясь и расплескивая в стороны вонючее содержимое, оседающее пенными разводами.
Все, кто стоял рядом, резко расступаются, тихо переговариваясь.
Придурок прикладывает к носу ладонь, вытирая кровь, струйкой стекающую на губы.
— Эй, ты че обалдел? — офигевая бормочет он и шмыгает. — Какого?..
Видно, что он злится, но в ответку на меня лезть боится. И правильно делает, потому что, если он меня хоть пальцем тронет, завтра проснется в больнице.
— Чтоб в следующий раз думал головой, а не штанами, — говорю я. — И ври меньше. Сейчас даю тебе второй шанс: ты рассказываешь всем, как было на самом деле.
Придурок пристально пялится на меня исподлобья и сплевывает. К нам потихоньку начинает подтягиваться народ из коттеджа.
— Да че, так как я рассказал, все и было, — с притворной улыбкой говорит этот самоубийца. — Отсо…
Я даже сам не замечаю, как выстреливает мой кулак, и парень уже валяется на полу, еле-еле собирая себя в кучку.
— Еще одна попытка? — подхожу к нему ближе и наклоняюсь, опираясь ладонями в колени.
— Да пошел ты со своей шала…
Этот парень явно не знает, когда надо остановиться. Пинаю его в живот, придурок скрючивается и стонет. Я предупреждал.
— А теперь запоминай, — говорю тихо, но понимаю, что даже в доме вырубили всю музыку, поэтому меня слышат все. — Если хоть пальцем ее тронешь, то потом проблем не огребешься. Это касается каждого! А теперь говори правду.
— Да высадил я ее на дороге, — все еще держась за живот и валяясь на полу, цедит парень. — Не дала она, дура…
Я не выдерживаю и снова бью его.
— Эй, — меня оттаскивает Фил. — Ты тут полегче, Макс. Все уже все поняли. Поехали отсюда.
Он уводит меня, но перед этим я замечаю машину придурка. Открываю дверь и нахожу внутри сумочку Ники с телефоном. Верну потом. А сейчас не буду даже пробовать бороться с искушением узнать о ней побольше.
***
Телефон летящей начинает разрываться от звонков… из моего бара? С чего бы? Она уже должна быть на смене.
Понятно, что я не стал брать трубку, хотя до этого с удовольствием полазил по ее истории переписки и даже ответил ее бывшему, чтобы он шел лесом. А если не пойдет, то с ним буду разговаривать я.
Пара сообщений от ее матери с требованием перевести ей деньги и от отчима с непонятными намеками меня очень озадачили. Крестный обещал разузнать о семье Ники, но пока еще не прислал мне отчет.
Все это настораживает и вызывает желание понять, что же могло случиться у нее в семье, чтобы эта милая невинная девушка решила уйти из дома. А она ушла, я просто в этом уверен.
Очередной вызов на телефон раздается, уже когда я еду по окружной к бару. Ей вряд ли звонили бы на смене — у нас запрещено пользоваться телефонами.
В зал вхожу уже злой как черт. Сразу ищу глазами летящую, а ее нигде нет! Твою мать…
Просыпаюсь утром и понимаю, что уже ни фига не утро. Солнце уже высоко. Оно светит сквозь дешевый тюль и бросает на крашеный красной блестящей краской деревянный пол кружавчатую тень. Через приоткрытую форточку в комнату залетает шум проснувшегося города. Сколько же сейчас времени?
Тянусь за телефоном, чтобы посмотреть, но от одного движения становится муторно. Тело все ломит, а локти и коленки саднит. В голове вспышками проносятся воспоминания о вчерашней ночи. А лучше б не вспоминала.
