Николай открыл и склонился в глубоком поклоне. Он очень волновался — до этого он видел их лишь на фотографиях. Император в военном мундире или платье для коронации, императрица в короне и с орденской лентой через плечо. А сейчас они стояли на пороге, одетые, как буржуа средней руки. Он не особенно хорошо знал, что предписывает в таких случаях этикет — может быть, надо было преклонить колена? Но он так и не успел принять никакого решения — на помощь ему пришел Распутин.
— Папочка… Мамочка… Бог вас благослови. Добро пожаловать… а это кто с вами? Да не может быть! Ваше сиятельство! Князь Юсупов!
За спиной императрицы князь Юсупов, дальний родственник царя, отвесил принужденный поклон.
Они прошли в салон. Григорий попросил их присесть на простую деревянную лавку. В воздухе витал сизоватый ароматический дымок. Николай Дмитриевич занял место у сервировочного столика.
Стараясь не привлекать внимания, он исподтишка наблюдал за императорской четой, не в состоянии отделаться от чувства нереальности происходящего и… не стоило кривить душой — невольного подобострастия, всосанного с молоком матери подобострастия перед помазанником Божьим на земле. Неужели это и есть Александра? Ходячий миф, вечная мишень для оговоров. Немецкая принцесса, а говорит с заметным английским акцентом — сказывается воспитание при викторианском дворе. Республиканцы не любили ее за то, что она царица, славянофилы — за то, что она немка. Существовало ходячее представление, что она предательница, что она нашептывает кайзеру, что ее милосердие не далеко ушло от змеиного. Рядом с ней на скамье сидел царь, небольшой, тонкой кости, с коротко подстриженной бородкой. Он уже успел выкурить самое меньшее три папиросы. Завзятый курильщик, уверен, что это успокаивает нервы, — дурная привычка, унаследованная от матери-датчанки. И этот маленький кашлюн несет на своих плечах судьбу русского народа!
— Как война-то идет, папочка? — спросил Распутин. — Ты бледненький что-то…
— Катастрофа, Гришенька. Особенно в свете наших первоначальных стратегических фантазий. Великий князь уложил две армии в Восточной Пруссии. Полмиллиона человек! Ренненкампф готовился ударить по Кенигсбергу. Замысел был — соединенными силами идти на Берлин, — он стряхнул пепел в керамическую пепельницу в виде римского креста и вздохнул. — Ума не приложу, что там произошло. И никто не понимает. Полный хаос в Генеральном штабе. Самсонов разбит под Ниденбургом. Сотни тысяч наших пленных. А через месяц Гинденбург атакует северную армию Ренненкампфа. Мальчики наши гибнут десятками тысяч в мазурских болотах… Мы вернулись к самому началу. Кое-где немцы даже стоят уже и на нашей земле.
Он замолчал и нервно загасил папиросу.
— Ваше величество забывает про польский фронт, — сказал Юсупов. — Мы прогнали противника из Лодзи. И что такое сотня тысяч пленных? Пошлем еще сто тысяч. И еще сто тысяч. Гекатомбы! Пусть враг захлебнется нашей кровью!
— Как всегда крайности, Юсупов. Молитесь лучше Господу. И пусть отец Григорий помолится за нашу военную удачу.
Николай подкатил сервировочный столик поближе. Юсупов глянул на него с подозрением.
— Я, папочка, предупреждал, — сказал Распутин. — Не надо было слушать этих горе-вояк в Думе. Зачем нам эта война?
— Ты, может быть, и знаешь все о вечном блаженстве, Григорий, — возразил Юсупов, — но в войне не смыслишь ни бельмеса. Должен же и ты в конце концов понимать, что есть пределы. Ты рассуждаешь, как предатель Отечества.
Князь поднялся в раздражении, подошел к окну и поглядел в щель между гардинами.
— А как у отца Григория с мерами безопасности? Хорошо тебя охраняют? Ищейки твои?
— Я и не просил меня охранять, это внутренний министр и полицеймейстер настаивают, — добродушно сказал Распутин и повернулся к царю. — Сотни тысяч пленных, папочка… никакой цензурой не скроешь.
— Цензура… это, кажется, единственная работающая институция в моей стране. А что касается боевого духа… что ж, остается надеяться на преданность наших подданных. Министр внутренних дел настаивает на новом названии города — Петроград. Что скажешь, Григорий? Петербург звучит слишком по-немецки.
Он с надеждой глянул на Распутина, но взгляд старца вдруг потемнел и сделался убийственно серьезным.
— Ты, папочка, кажись, даже и не понял, что война и для тебя может быть концом. Тебе бы с самого начала меня послушаться, не тянуть Россию в эту бойню. Кому она нужна, сам посуди? Пусть европеяне друг дружку колошматят. Я русскую-то душу знаю, устал народ, вот-вот против тебя повернется, против жены да детей твоих, против всего дворянства…
